Когда священник объявляет об окончании богослужения, он говорит нам своим тихим, успокаивающим голосом, что гроб Бена будет доставлен прямо на кладбище, где над могилой будет прочитано еще одно короткое библейское чтение. Я слушаю, кивая головой, как безумная марионетка, затаив дыхание, чтобы не разрыдаться в церкви. При слове «могила» я чуть не рухнула на пол у ног священника.

Каждый раз, когда мое сердце бьется, мне кажется, что моя печаль раскалывает меня изнутри, долото и молоток медленно сводят меня на нет. И не важно, на скольких похоронах я побывала. Я никогда раньше не была на похоронах ребенка, и это просто... это чертовски мучительно. Как любой родитель может потерять ребенка и все еще дышать — это выше моего понимания.

Папа берет меня за руку и ведет по проходу к мрачному, промозглому зимнему утру, которое ждет нас снаружи. Дойдя до выхода, мы оба останавливаемся на верхней ступеньке скользкой каменной лестницы. На полпути вниз сидит Алекс, один, не обращая внимания на дождь, который яростно хлещет по его дрожащему телу. Его рубашка прилипла к широкой спине, темные волосы промокли.

— Вот. — Папа открывает большой черный зонтик, который принес с собой, и протягивает мне ручку. И тут же дождь барабанит по натянутой ткани, ревя, как гром. — Я пойду, подожду в машине, — говорит он мне. — Если тебе что-нибудь понадобится, помаши мне рукой.

Я еще раз напоминаю себе, что Кэмерон Париси — один из лучших людей. Бесчисленное количество раз он мог посмотреть на недавние события и решить, что Алекс не очень хорошо влияет на меня. Он мог бы заглянуть в будущее, увидеть, куда может привести моя связь с Алексом, и он мог бы сразу же прервать все мои отношения с ним. Мальчик, сидящий на ступеньках под дождем, уже столько раз ломался. Он продолжает ломаться снова и снова, несмотря на то, что все, чего он хочет — это жить своей жизнью и быть счастливым. Он злится, и ему больно. Прямо сейчас он не лучшая версия самого себя. Есть все шансы, что он вот-вот сорвется с катушек и унесет с собой половину Роли, но мой отец видит совсем другое, когда смотрит на него. Он видит парня, который так много потерял и не хочет терять больше ничего.

Голова Алекса остается опущенной, когда я сажусь рядом с ним на ступеньки. Мое платье тут же промокает, но мне все равно. Я держу зонтик над нами обоими, защищая Алекса от дождя, и маленькая, мрачная улыбка дергает уголки его рта. Его глаза остаются закрытыми, но он знает, что я здесь. Громкий рокот дождевых капель, бьющихся о зонтик, трудно не заметить.

— Я думал зайти внутрь. Хотел. Но никак не мог заставить себя, — бормочет он. — Впрочем, я все слышал. Парень проделал хорошую работу.

С кончика мокрой пряди волос, свисающей ему на лицо, капает вода. Я хочу поймать её, как будто это часть его самого нуждается в спасении. Я хочу поймать его целиком, чтобы он был в безопасности, и каким-то образом провести его через это, как он пронес меня раньше. Но я не знаю, достаточно ли я сильна. А еще я не знаю, позволит ли он мне это сделать. С тех пор как он узнал о Бене, с каждым днем мне становилось все труднее и труднее достучаться до него.

Я опираюсь локтем на бедро, кладу подбородок на ладонь и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на заснеженный горный хребет вдалеке. Словно свирепые часовые нависли над Роли. Иногда они заставляют меня чувствовать себя здесь в безопасности. Защищенной. Иногда они заставляют меня чувствовать себя в ловушке.

— Когда Макс только научился читать, он каждый вечер приносил свою книгу в мою комнату, чтобы почитать ее мне. Сначала это было мило, но через некоторое время меня это начало раздражать. Он спотыкался на каждом слове, и ему всегда хотелось прочитать одну и ту же чертову вещь. «Очень голодная гусеница». Через две недели я уже могла пересказать все это от корки до корки по памяти. Я хотела засунуть эту книгу в папин измельчитель документов.

Алекс открывает глаза и смотрит на меня. Я так привыкла к его самоуверенности, что от отчаяния, которое я вижу в нем сейчас, мне кажется, что меня ударили ножом в грудь, и я истекаю кровью.

— Я позволяла себе раздражаться и расстраиваться из-за Макса с самого его рождения. Раньше я терпеть не могла бегать за ним все время. Я любила его, но никогда по-настоящему не ценила так, как должна была бы. Теперь я это знаю. Алекс, мне так жаль. Это неправильно. Ничего из этого. Если бы я могла что-то сделать, чтобы... — повернуть время вспять. Исправить это. Вернуть Бена. Исправить тебя. Заставить все это исчезнуть. Даже говорить об этом бессмысленно. Я ничего не могу сделать, и мы оба это знаем.

Алекс прочищает горло, поворачиваясь лицом к горному хребту вдалеке, затененному завесой дождя, который все еще падает.

— Не говори, что сожалеешь, Argento. Только не говори, что тебе хочется, чтобы все было по-другому. Так обстоят дела. Я должен научиться принимать это. — Он осторожно протягивает руку и проводит кончиками пальцев вниз по моей щеке, легко и нежно. Я пытаюсь наклониться к нему, но он опускает руку, пыхтя себе под нос.

Прерывающимся голосом он шепчет:

— Осторожнее, Argento. Все, что я люблю, превращается в пепел. Все, к чему я прикасаюсь, в конце концов, разваливается на куски.