Я решительно качаю головой.

— Это не совсем так. То, что случилось с Беном, не имеет к тебе никакого отношения. Это не твоя вина. Ты не проклят, Алекс.

Он снова опускает голову и горько улыбается.

— Вообще-то так и есть. Пойдем, попрощаемся с Беном.

Глава 7.

Маленький мальчик, стоящий на табурете перед кухонной стойкой — это я.

Я это прекрасно понимаю. А ещё осознаю, что это сон.

Ни один осколок сознания не позволяет мне отделить себя от того факта, что пропитанный солнцем, теплый пузырь, в котором я нахожусь, кажется абсолютно реальным. Я существую как в своем семнадцатилетнем теле, так и в гораздо меньшем шестилетнем варианте самого себя, который поет тихие, хриплые мелодии, погружая руки в толстый шарик теста. Он улыбается, широко растопырив пальцы, ухмыляясь густому липкому месиву, которое облепляет его кожу и скапливается под ногтями. Я чувствую его под своими ногтями, покрывающими мои собственные руки.

Руки мальчика.

Руки мужчины.

Я вижу с двух совершенно разных точек зрения, двумя разными парами глаз. Одна пара смотрит на мир как на место, наполненное удивлением и надеждой; другая не может не видеть обещания боли и горя во всех направлениях, куда бросает свой взгляд.

— Ты готов, любовь моя? Ты сделал все правильно?

Сначала я чувствую ее запах. Запах лилий и свежих летних полей заполняет тесное пространство, перекрывая яркий, сахаристый привкус сахарной пудры, которая плавает в воздухе, и мой желудок скручивает от волнения и горькой боли. Моя мать входит в комнату в вихре музыки и энергии. Ее темные густые кудри растрепаны и тянутся во все стороны, как виноградные лозы, тянущиеся к солнцу. Ее теплые карие глаза светятся электрической, заразительной энергией. Улыбка на ее прекрасном лице освещает всю комнату так ярко, что я почти ослеплен ею.

Я полностью влюблен в эту женщину. Это тот тип безусловной любви, которую сыновья чувствуют к своим матерям, прежде чем обнаружат, что у нее есть недостатки, и иллюзия, что она самое совершенное существо, когда-либо ходившее по земле, в конечном счете, разрушается.

Радость захлестывает меня, когда она подбегает ко мне сзади, щекоча пальцами мои бока, зарываясь лицом в изгиб моей шеи. Я визжу, когда она делает вид, что кусает меня.

— Кому нужна пицца, Passerotto (прим. с итал. – «Воробушек»)? Думаю, что просто съем тебя. По-моему, маленькие мальчики вкуснее.

Шестилетний я задыхаюсь, пытаясь выдавить из себя слова сквозь пронзительный смех.

— Нет, мама! Нет, нет, нет, не ешь меня! Не ешь меня!

Старшая версия меня самого громыхает только половину фразы, его слова густы от страдания.

— Нет, мама. Нет, нет, нет.

Запах внутри кухни усиливается, сон крутится, развивается вокруг меня, как движущаяся картина, и вот мы сидим за кухонным столом, все трое, уставившись на пиццу, достаточно большую, чтобы накормить целую армию. Моя мать складывает руки на груди, наклоняясь к моей младшей версии, через истертую древесину, и заговорщически шепчет:

— Что думаешь, любовь моя? Разве она не совершенна? Стоит ли нам есть до тех пор, пока наши животы не лопнут и кишки не выползут наружу, как маленькие красные змеи?

Юный Алессандро хихикает, на его щеках появляются глубокие ямочки. Его улыбка заставляет глаза закрыться, когда он смеется над перспективой такого обжорства.

— Да, мама. Давай съедим все это целиком. А потом — десерт!

Моя мать, в своем цветастом платье, садится на стуле прямо, вытянувшись по стойке смирно.

— Десерт? А кто вообще говорил о десерте? — Она широко раскрывает рот в притворном шоке. — Ты заглядывал в холодильник, Воробушек?

Маленький мальчик прикрывает рот руками, стараясь не рассмеяться еще сильнее. Он поворачивается ко мне, старшей версии самого себя, сидящей рядом с ним за столом, и обхватывает рукой рот, громко шепча:

— Там есть панна-котта (прим. Панна-котта (Panna Сotta) - нежный итальянский десерт, название которого переводят как "вареные сливки", но это холодный десерт из сливок с желатином. Подается панна-котта со сладким соусом, например клубничным). Ты видел?

Я медленно киваю. Грустно.

— Да, приятель. Видел.

Я видел его, когда украдкой заглянул в холодильник, хотя мама и запретила мне это делать. Видел одиннадцать лет назад, еще до наступления темноты, страданий, сломанных костей и тюремных решеток.

— Ты жульничал, — кричит мама, обращаясь к нам обоим. — Это было очень неприлично. — Ее глаза пляшут от веселья. — Десерт только для именинников, ты же знаешь. Кажется, я не знаю ни одного именинника.