За прилавком никого не было; сквозь открытую дверь в мастерскую был виден человек, сидящий у верстака, а над ним ряды полок с аккуратно разложенными инструментами. Услышав колокольчик, человек поднял глаза и отложил папку, которую держал в руках.

Магазин был крошечный. В окружении застекленных шкафов-витрин Джин казалось, будто она заполнила собой все оставшееся пространство и при любом резком движении непременно что-нибудь разобьет.

– Мне нужен Говард Тилбери, – сказала она, не вполне убежденная в том, что это и есть муж хорошенькой молодой женщины в приталенном платье и волосами как у Дины Дурбин.

Он был худой, сутулый, лысеющий и седеющий. В этот пока еще самый жаркий за лето день он был одет в твидовый пиджак, фланелевые брюки, свитер ручной вязки, рубашку и галстук; очень вероятно, что под всем этим был еще полный набор длинного белья. Но когда Джин представилась, он немного выпрямился, улыбнулся и на миг перестал казаться таким старым.

– А, вы та самая дама, о которой мне говорила жена. – Они пожали друг другу руки через прилавок, и он добавил, встревоженно нахмурившись:

– У нас была назначена встреча на сегодня?

– Нет-нет. Я просто проходила мимо и решила зайти. У вас найдется минутка-другая, пока нет покупателей?

Он насторожился, но в ее словах не было иронии.

– По вторникам клиентов мало. Не знаю почему. И я в основном занимаюсь починкой. Мы можем посидеть в мастерской.

Он откинул прилавок между двумя шкафчиками, чтобы она прошла.

– Я вас точно не отвлекаю? – Входя в мастерскую, такую же тесную, Джин оглянулась на драгоценности, оставленные без присмотра в витрине.

– Если кто-нибудь войдет, зазвонит колокольчик. А дверь я оставлю открытой.

Пространно извиняясь за неудобства, он предложил ей продавленное зеленое кресло в углу. Когда она села, сиденье опустилось почти до пола, а подлокотники оказались на уровне ушей. Ее длинные ноги протянулись между ними, несуразно, как у мертвой лошади.

Мистер Тилбери занял оставшееся место – вертящийся табурет у верстака, за которым он только что работал. Рядом на низком столике помещались электроплитка, чайник, чашка, недоеденный бутерброд в вощеной бумаге и сморщенный огрызок яблока. Он смахнул со столика остатки еды и выкинул их в мусорную корзину под верстаком.

– Не желаете ли чашечку чаю, мисс Суинни? – спросил он.

Он с облегчением выслушал ее отказ и тем подтвердил внезапную догадку: грязная чашка на столике была единственной, а она сама – единственный гость, которого он тут принимал.

– Вы, конечно, обсуждали с женой интерес газеты к ее истории, – начала она, глядя на него снизу вверх из своего невыгодного положения почти вровень с полом. – Я хотела лично убедиться, что вас ничто не смущает.

– Спасибо вам за чуткость, – ответил он. – Но тут все в первую очередь касается жены, и я полностью полагаюсь на нее. Пока это не отражается на Маргарет.

– Да. Маргарет.

Джин подвинулась вперед на твердый край кресла, чтобы выиграть хотя бы несколько драгоценных дюймов высоты. Трудно выглядеть хоть немного авторитетно, когда у тебя коленки выше бедер.

– Вы ее видели? – От одного упоминания ее имени его озабоченное лицо просветлело.

– Очень недолго. Она чудесная.

– Да, – просиял он. – Она такая. Ничего лучше у меня в жизни нет.

Джин пролистала блокнот до нацарапанных скорописью заметок, сделанных на прошлой неделе в гостях у Тилбери.

– Сколько было Маргарет, когда вы познакомились с женой?

– Примерно шесть месяцев. Я снимал комнату в их доме в Уимблдоне. Мать Гретхен, фрау Эдель, сдавала комнаты для заработка. Одна постоялица съехала, не пожелала жить под одной крышей с матерью-одиночкой. А меня это, разумеется, не беспокоило. Когда я познакомился с ними поближе, они рассказали мне историю Гретхен.

По просьбе Джин он пересказал ее в точности так, как описывала события сама миссис Тилбери.

– И эта версия никогда не вызывала у вас сомнений?

– Нет. Я понимаю, что для человека со стороны она звучит неправдоподобно. Но надо знать этих женщин. Моя жена никогда не давала повода усомниться в ее честности. По-моему, она неспособна говорить неправду.

– Но у незамужних женщин бывают серьезные причины лгать об обстоятельствах своей беременности. Общество довольно безжалостно.

– Это правда, люди охотно осуждают других. Все, что я могу сказать, – лгать мне у нее не было причин. Я ясно дал понять, что мне абсолютно все равно, как Маргарет появилась на свет.