Яблоневые сады были главным промыслом на востоке Четырех Королевств. Тот, кто не выращивал яблони, либо гнал сидр, либо сбивал бочки, либо растил для сидра хмель. А в городе Несторе все, от младенцев до старух, выходили собирать яблоки, когда наступало время. Старики утверждали, что для хорошего сидра главное — собрать яблоки вовремя, когда они слегка пожелтеют и на них начнет проступать румянец. Из яблок без румянца сидр получается горький, из чересчур красных — излишне сладкий.

Бринж достал письмо из кармана и старательно развернул его. Он не мог прочесть ни слова из того, что там написано. Когда черный всадник поздним вечером вчерашнего дня доставил ему это письмо, Бринжу пришлось унизиться и дать его для прочтения жене. Потом-то он, конечно, избил ее до бесчувствия — чтобы не вздумала разболтать в деревне содержание письма. Пока он охаживал ее ремнем, ему померещился проблеск надменности в ее водянистых гляделках. Бринжа взбесила мысль, что жена может счесть себя выше его потому лишь, что умеет читать. Охваченный праведным гневом — должен же муж показать иногда жене, кто хозяин в доме, — он стал искать глазами более весомое орудие наказания. Избрав для этой цели тяжелый чугунок, он молотил им жену со злобным наслаждением, пока она не лишилась сознания.

Расправа с женой возбудила его, и он обратился мыслями к ее младшей сестре, своей свояченице Герти. В канун зимы она сидела у него на коленях, тяжелая и теплая, и нарочно прижималась к нему. Когда жена вышла, чтобы помешать жаркое, Бринж попросил у Герти поцелуй, и она охотно согласилась. Поцелуй был вовсе не сестринский — Герти просунула свой язычок меж его зубов, и Бринжа пронзила дрожь.

Стоя на холме, Бринж воображал себе пышные прелести свояченицы. Давно пора, думал он, взять себе новую жену — и задастая молодка Герти подошла бы ему как нельзя лучше. Сперва, правда, придется куда-то деть старую. Бринжа охватило негодование. Эта старая скотина только и знает, что шпынять его, а теперь, из-за письма, еще и нос задирать станет. Ничего, он ее еще не так проучит.

Бринж поднял письмо к бледному утреннему небу. Скоро настанут славные деньки. Он получит много золота, переедет в другой город и ляжет в постель с молодой женой. Бринж спрятал письмо поглубже и бодрой походкой, с огоньком в глазах, направился вниз, в деревню.

Как только за часовым закрылась дверь, Джек бросился к Мелли. Она спала, уложенная на низкую деревянную скамью. Джек, стараясь не разбудить девушку, ощупал ее спину сквозь тонкое платье. Рубцы все еще оставались вспухшими и воспаленными. Джек содрогнулся при мысли, что было бы с Мелли, если бы бичевание не прервали. Мелли есть за что благодарить наемников.

Джек осторожно нажимал на кожу вокруг рубцов, проверяя, нет ли под ней гноя. Спина Мелли стала куда тверже прежнего, и Джек вздохнул с облегчением. Кажется, ему удалось остановить заражение, выпустив гной, — теперь Мелли пойдет на поправку. Но даже и поправившись, с глубоким состраданием думал он, она будет носить на себе эти рубцы от веревки всю жизнь. Со временем они поблекнут, но все-таки останутся при ней — следы позора, которые не спутаешь ни с чем. Джек нежно отвел темную прядь от лица Мелли. Болезнь сделала ее красоту еще пронзительнее. Джек боялся даже думать о том, какие ужасы пережила она в Дувитте. Склонившись над Мелли, он коснулся губами ее лба.

Мелли проснулась, и в ее глазах вспыхнул ужас, сменившийся узнаванием, а затем и раздражением.

— Чего это тебе вздумалось торчать надо мной? — спросила она, садясь и протирая глаза.

Джек сразу почувствовал себя полным дураком — он украл поцелуй, а его поймали на этом! Он поспешно откинул волосы назад, чтобы принять более приглядный вид.

— Часовой только что вышел, вот я и решил поглядеть на тебя... — Джек искал, как бы выразиться поделикатнее, — поглядеть, как ты себя чувствуешь.

Мелли смотрела на него с почти открытой враждебностью.

— Спасибо, я чувствую себя превосходно — и тебя это, во всяком случае, не касается. — Она запахнулась в одеяло.

— Дело в том, что после... после происшествия в Дувитте у тебя началась горячка. — Из глаза встретились, и Мелли отвернулась первая.

— Я не желаю говорить о Дувитте, — отрезала она, но тут же раскаялась и добавила уже гораздо мягче: — Прошу тебя, Джек... Я даже думать не могу об этом месте.

— Больше я не стану о нем говорить, — учтиво, как ему хотелось надеяться, склонил голову Джек. — Но давай поговорим о другом, пока можно. Часовой того и гляди вернется.

— Где это мы? — оглядела их тесную темницу Мелли.

— Где-то в часе ходьбы от замка Харвелл. Когда нас привезли сюда, светало, и я разглядел вдали его стены.

— Стало быть, мы в городе?

— Нет — в каком-то подземелье, насколько я могу судить. Мы немного прошли по лесу, а потом вместе с лошадьми спустились вниз. Ты все это время спала — ты много спишь в последние дни. — Джек запнулся, набрал побольше воздуха и задал наконец вопрос, который давно уже вертелся у него на языке: — Кто ты, Мелли? — Он глядел на нее в упор своими карими глазами. — И зачем ты убежала из замка? — Произнеся это, он с опозданием сообразил, что и его можно подвергнуть такому же допросу.

— Я могла бы спросить тебя о том же, Джек. Зачем надо было наемникам разыскивать тебя? — Мелли говорила с манерой и уверенностью знатной дамы. Она, конечно же, и есть знатная дама, привыкшая повелевать и отдавать приказания.

— Я ученик пекаря здесь, в замке... вернее, был им. Я сделал нечто неподобающее и бежал, боясь последствий. — Джек понурил голову — пусть лучше думает, что он вор.

— А я убежала... — неожиданно мягко сказала Мелли, теребя платье, — я убежала потому, что отец хотел выдать меня за ненавистного мне человека.