«Для тебя самое главное — деньги из дома на калым не выпускать!»

— И свадьбу бы сыграли без проволочки! — Отец построжал и заговорил властно: — Пока не женишься, Петербурга тебе не видать как своих ушей. Не отпущу!.. Не отпущу!.. — Он заколотил кулаком по своей коленке. — Не отпущу, заруби себе на носу.

— Отец, у меня есть девушка на примете. Посылай сватов к ее отцу.

— Во всей округе нет достойной тебя и… меня девушки! — Ильмурза описал рукою плавный круг над головою.

— А Танзиля-енгэй?

— Танзиля — своя, она сноха, она вдова твоего брата, — терпеливо объяснял Ильмурза.

Но о калыме на этот раз отец умолчал.

— Не прикажешь ли послать сватов к дочери начальника кантона? — с нескрываемой издевкой спросил Ильмурза.

— К дочери не посылай, а к его падчерице Сафие шли сегодня же! — пылко воскликнул Кахым.

— Ты ее знаешь?

— И знаю, и люблю!

Ильмурза, поглаживая бороденку, тянул глубокомысленно:

— Да-а-а… Дела-а-а… Должности Бурангула и старшины юрта несходные. Да-а-а… А впрочем? Я богатею год от года, ты учишься в Петербурге… Да-а-а… С помощью Буранбая, с благоволения Аллаха… Седлай коня, скачи на кордон к Буранбаю за советом.

— Да он еще не вернулся.

— Значит, подождешь на заставе! — К Ильмурзе вернулось самообладание. — Иди не рассуждай, много воли взял!.. Велел отец ехать — скачи во весь опор.

— Куда ты сына посылаешь, атахы? — спросила Сажида, выходя на крыльцо.

— Пока не спрашивай, придет время — скажу. И знай свои женские дела, эсэхе.

Привыкшая к повиновению Сажида вздохнула и бесшумно удалилась в свои покои.

Вечером Кахым на резвом скакуне пустился в дальний путь, ночевал на хуторе у знакомого башкира, а на рассвете снова взлетел в седло. К полудню добрался до Сарыкской крепости, спросил казаков, где живет начальник дистанции. Те подозрительно взглянули на башкира, — хотя по-русски говорит чисто, да мало ли что бывает… Граница есть граница. И послали к уряднику. Урядник тоже досконально расспросил всадника — кто и что, оказалось, что в ауле Ельмердек он бывал, старшину юрта, почтенного Ильмурзу встречал.

— Кахым? Ну будем знакомы… Эй, Гаврила, Гаврилу шка, проводи джигита к есаулу Буранбаю Кутусову.

Рябой казак с зачесанным на глаза чубом влез на уже оседланного коня и молча поехал, крутя в руке плеть, по извилистой дорожке, утоптанной копытами до каменной твердости. Степь была волнистая, с холмами, с балками, уже по-осеннему рыжая. Восточная граница России. Здесь впервые Кахым ощутил величие безбрежной страны, за которую воевал с князем Волконским его отец, за которую, отражая наступление французов, погиб его старший брат. И он, Кахым, поступив в военное учебное заведение, навсегда свяжет свою судьбу с русской армией. Какова-то будет эта офицерская судьба? Милостивая или беспощадная?..

— Да вон и дистанция, — показал проводник плетью на низкие, сплетенные из сучьев, обмазанные глиной и навозом, бараки, как их здесь называли и русские, и башкирские казаки, на колодец с высоким журавлем, на стога сена. — Дальше не поеду. Там найдешь есаула. — Он свистнул, гикнул и поскакал обратно.

Кахым подъехал к летнему лагерю башкирских казаков, спросил, кто здесь пятидесятник, представился. Плотный башкир обрадовался:

— Из Девятого кантона? Знаю, слыхал! Как же, сын старшины! А мы идем на стрельбище.

— Можно и мне пострелять? — Кахым снял лук из-за плеча, потянулся к украшенному серебром колчану за стрелою.

— Стрельни, если так хочется! — Ясно было, что пятидесятник не шибко верит в уменье гостя метко стрелять.

Самолюбие Кахыма взыграло, он привязал лошадь к коновязи и пошел за джигитами на стрельбище. Мишень — тонкая широкая дощечка — была подвешена на веревке к дереву, расстояние — саженей сто, не меньше. Удачно, что безветренно, и все-таки цель трудная.

Джигиты из уважения предложили гостю стрелять первым. Кахым понял, что его осмеют, если промахнется: дескать, сам набивался… И он прикусил губу, весь напружинился, вышел на рубеж, прицелился, затаив дыхание. Тетива — тугая, натянулась с трудом, но метнула стрелу со страшной силой, могуче, и, свистящая, перистая, пронзила осеннюю тишину, сбила мишень и упорхнула за деревья.

Джигиты ахнули от восхищения:

— Молодец!

— Замечательный стрелок!

— Вот так глаз алмаз!

Один из джигитов пошел искать улетевшую далеко стрелу, а остальные вертели, разглядывали лук, качали головами, чмокали от восторга.

— Сделан на славу! Да, это — башкирский лук.

— У нас не такие, куда там, гораздо хуже!

— Ну и острый глаз у джигита!

Услышав радостные восклицания, гомон на стрельбище, из городка пришел молодой русский унтер-офицер. Кахым отдал ему честь.

Пристально оглядев лук, унтер-офицер спросил:

— А разве башкирские луки неодинаковые?

— Нет, ваше благородие, даже охотничий рознится от военного, — с охоткой сказал пятидесятник: еще бы, приятно погордиться своими народными умельцами. — Военный лук делают из двух деревянных пластин, приклеенных друг к другу, для крепости, упругости изнутри еще подклеивают роговые ленточки, а снаружи — бересту, это для того, чтобы древесина не промокала, не кисла, не гнила. Военный лук под рост джигита делают, под длину его руки.