Шрифт:
– Значит, она уехала в Германию, - произнес Гаврилеску мечтательно.
– И давно?
– Давно. Давно. Через несколько месяцев после того, как исчез Гаврилеску. Осенью будет двенадцать лет. Даже в газетах писали...
– Интересно, - прошептал Гаврилеску и принялся обмахиваться шляпой.
– А если я вам скажу... и дам честное слово, что это чистая правда: сегодня утром я разговаривал с ней. Более того: мы вместе пообедали. Моту сообщить вам даже, что ели.
– Должно быть, вернулась, - озадаченно произнес корчмарь.
– Нет, не вернулась. Она и не уезжала. Тут кроется какое-то недоразумение. Сейчас я немного устал, но завтра утром я во всем разберусь...
И, слегка поклонившись, он вышел.
Он шел медленно, держа в одной руке шляпу, в другой - платок и подолгу отдыхал на каждой скамейке. Ночь была свежая, безлунная, на улицу изливалась прохлада садов. Его догнала пролетка.
– Вам куда, барин?
– спросил извозчик.
– К цыганкам, - ответил Гаврилеску.
– Тогда садитесь, за две двадцатки довезу, - предложил извозчик и остановил пролетку.
– К сожалению, у меня маловато денег. Осталось сто леев да еще какая-то мелочь. А сотню стоит вход к цыганкам.
– Побольше, - произнес извозчик и рассмеялся.
– Сотни-то вам не хватит.
– Я сегодня после обеда сотню платил... Спокойной ночи, - прибавил Гаврилеску и пошел прочь.
Но извозчик поехал следом.
– Это пахнет душистый табак.
– Извозчик глубоко вздохнул.
– В саду господина генерала. Я потому и люблю ездить здесь ночью. Есть
клиенты, нет ли, я все равно ночью здесь проезжаю. Страсть как люблю цветы.
– У тебя артистическая натура, - улыбаясь, сказал Гаврилеску.
И, приветственно подняв руку, присел отдохнуть, но извозчик, круто осадив лошадь, подъехал к скамейке. Вынул табакерку и принялся скручивать цигарку.
– Люблю цветы, - повторил он.
– Лошадей в цветах. Б молодости я ездил на похоронных дрогах. Вот красота! Шесть коней в черных с золотом попонах и цветы, цветы, пропасть цветов! Эх, прошла молодость, все прошло. Стал я стар и теперь вот - всего лишь ночной извозчик, да и лошадь у меня теперь одна.
Он зажег цигарку и неспешно затянулся.
– Так, стало быть, к цыганкам, - начал он снова, помолчав.
– Да, у меня к ним одно дело, - поспешил оправдаться Гаврилеску. ~ Я был там сегодня после обеда, и вышли всякие недоразумения.
– Ах, цыганки...
– вздохнул извозчик.
– Если бы не цыганки, - прибавил он, понизив голос.
– Если бы не цыганки...
– Да, - сказал Гаврилеску, - все говорят. То есть я хотел сказать - в трамвае. Все говорят о цыганках, когда трамвай проезжает мимо их сада.
Он встал со скамейки и пошел дальше; пролетка ехала рядом.
– Повернем сюда, - сказал извозчик, указывая кнутом на переулок, ~ так короче... Проедем мимо церкви. Там душистый табак расцвел. Правда, не такой, как у генерала, но увидите, вы не пожалеете...
– У тебя артистическая натура, - мечтательно сказал Гаврилеску.
Возле церкви они остановились, чтобы насладиться запахом цветов.
– Будто тут еще что-то, не один табак, - сказал Гаврилеску.
– Ах, каких здесь только цветов нет! Если сегодня были похороны, цветов много осталось. И теперь, к утру, все они опять запахнут... Я, когда на дрогах работал, частенько сюда приезжал. То-то была красота!..
Извозчик присвистнул лошади и пошел вслед за Гаврилеску.
– Теперь уж немного осталось, - продолжал он.
– Вы чего не садитесь?
– Мне очень жаль, но у меня нет денег.
– Дадите мелочь. Садитесь...
Немного поколебавшись, Гаврилеску не без труда забрался в пролетку. Но едва пролетка тронулась, как голова его упала на подушку и он уснул.
– Да, красота была, - снова заговорил извозчик.
– Церковь богатая, народ все чистый... Молодость...
Он обернулся и, увидев, что клиент спит, стал потихоньку насвистывать, лошадь пошла живее.
– Приехали!
– крикнул он наконец, спрыгивая с козел.
– Однако ворота закрыты...
Гаврилеску взял свою шляпу, поправил галстук и, соскочив с пролетки, принялся искать кошелек с мелочью.
– Не ищите, - сказал извозчик.
– Отдадите в следующий раз. Я все равно здесь стоять буду, - прибавил он.
– В этот час если какой клиент попадется, то только здесь.
Помахав извозчику шляпой, Гаврилеску подошел к воротам, отыскал звонок и позвонил. Ворота тут же отворились, и, войдя в них, Гаврилеску направился к зарослям, за которыми прятался домик. В окошке мерцал огонек. Гаврилеску робко постучал, но никто не откликнулся, тогда он толкнул дверь и вошел. Старуха спала, положив голову на столик.