— Вы куда? — спрашивает меня мужик в погонах на вахте.

— Заявление писать. У меня ребёнка похитили…

Мужчина закатывает глаза. Наверное тоже думает о том, что просто семейные разборки. А я вспоминаю тот единственный раз когда решилась пойти в полицию с побоями. Я бы смогла терпеть боль. Я сильная. Но дочь, которая росла в моем животе все меняла. Ради неё мне нужно было измениться. Я не думала бежать в ночи. Я тогда ещё верила в людей и пошла в полицию. Я хотела, чтобы моего мужа наказали. А они…они не приняли заявление. Просто позвонили, и муж сам за мной приехал и забрал из участка. Той ночью мне было очень больно… И тогда я поняла, что все изменю. Я убью его. А если не смогу убить, то просто сбегу и унесу в животе свою дочку.

Он все же сказал, куда идти. Возле кабинета была небольшая очередь, которую пришлось выждать — мужчины категорически отказались пропускать меня вперёд, несмотря на мои мольбы и слезы. Им было чуждо чужое горе, плевать на него. Моя очередь подошла только через сорок минут.

— Что? — утомленно спросил полицейский за столом.

— У меня дочь украли, — сказала я.

Покачал головой, вздохнул.

— Кто-то конкретный?

— Демид Шахов, — коротко ответила я.

С мужчины разом сдуло сонливость. Вскинулся. Глаза на мгновение стали растерянными, затем — злыми. Колючими, я чувствовала колкость его взгляда.

— С ума сошла? — зло спросил он. — Пошла вон отсюда, сама не уйдёшь, выгоню.

И встал, нависая надо мной всем своим немаленьким телом.

— Я не уйду, — твёрдо ответила я. — Вы должны вернуть моего ребёнка, даже если его украл президент.

— Да кто ты такая вообще? — рявкнул он. — Кому нужна твоя дочь?

— Мне. Мне нужна, верните её.

За спиной зашуршала курткой Галя, которая молча стояла, слушала.

— Я свидетель, господин полицейский, не умею по погонам различать. Я свидетель. Я все видела. Он и правда её украл.

По утрам дома пахло кашей. В своей квартире я и не ел толком. В ней пахло моей туалетной водой и одиночеством. Отвык. А запах каши…он напоминал о том, что у меня есть ребёнок.

Каши варили самые чудные. И манную, по особому царскому рецепту, так, что выглядела самым настоящим произведением искусства. И овсяную, с потеками мёда и подтаявшего сливочного масла, с россыпью свежих ягод. И чудную слоеную, со стружкой шоколада и сногсшибающим ароматом ванили. В моем детстве такого не было, в моем было положено жрать, что давали. А давали то, на что хватало денег.

И все зря. Дочка не ела. Первые сутки думал — из принципа. Проголодается и пожрет. Не может же быть иначе. На вторые сутки начал волноваться. По камере ночью увидел, что девочка крадётся, как вор, пить воду из крана в ванной. Вода там хорошая, своя скважина, фильтры. Но…это же моя дочь. Она принцесса, а не нищенка. И воду приносят в высоком бокале, с кружочком лимона или ананаса. А она крадётся пить в ванной, потом снова залазит на окно. На третий день я не выдержал — так она себя голодом уморит. Пошёл к ней.

— Ты должна есть, — лаконично сказал я. — Если ты не будешь есть, ты умрёшь.

Посмотрела на меня. Кажется, что глаза впали, или я себя просто пугаю? Сколько человек может продержаться на одной воде? Маленький человек, которому ещё шести нет. Но в её глазах столько упрямства… Оно мне знакомо. Меня мало кто может заставить делать то, что я не хочу.

— Ты же видишь, твоя мама не пришла, — заметил я.

Ещё один колючий ледяной взгляд. Даже не верится, что эта самая девочка держала Ольгу за руку, беззаботно скакала на одной ноге и с такой любовью смотрела на ту, которую считала матерью.

— Вы меня обманываете, — ответила она.

— Нет, она просто не пришла. Я бы сказал.

— Врете. И кушать я не буду. Умру от голода.

Отвернулась. Прижалась лбом к стеклу. Третий день не ест, чертовка маленькая. И стекло, которое протирают каждый день все равно в отпечатках её пальчиков. Маму ждёт, чтобы её.

— Ты же не умрёшь, — продолжил я. — Тебе станет плохо. Ты уже так себе выглядишь, честно. Упадёшь в обморок. Я вызову врача. Он тебе капельницу поставит, ты любишь уколы? И через иголочку в тебя будет идти еда, даже если ты этого не захочешь. Я твой папа. Я не позволю тебе умереть.

Сердце сжалось. Слишком свежи воспоминания. Я уже позволил умереть одному ребёнку. Она не была моей, но я не мог перестать её любить. И я не мог удержать её здесь. Она умирала и ни один врач ничего не смог сделать. И этой малышке я не позволю болеть — хочет она того или нет.

— Это нечестно.

Я вздохнул. Думай, Шахов, думай. Напряги мозги, Демка, как сказала бы моя бабушка. Она не очень считалась со мной, но, воспитанная давным-давно свято верила в силу мужских мозгов. Могла меня, подростка уже, выше неё ростом отходить полотенцем запросто, а стоило попасть в ситуацию, выхода из которой не находила, приходила ко мне. Стояла, и молча наблюдала за тем, как я думаю, словно волшебство творилось. А потом удивлялась, как сама не догадалась… И по голове меня гладила, приговаривая, что далеко пойду. Пошёл.