Потом стало легче. Я перестала чувствовать холод. Даже как-будто хорошо стало. И спать захотелось. Я знаю — спать нельзя. Но сопротивляться почти невозможно.

— Даша, — шепчу я, а может и думаю, ведь сил ни на что нет. — Дашка, Дарена.

Я почти заставила себя встать. Нужно встать, размяться. Меня ребёнок ждёт, а я тут вздумала в сугробе замёрзнуть. Сделала попытку. И — не смогла. Успела с тоской подумать, вот была Оля, неудачница и горе луковое, и не стало. Нелепая смерть в сугробе, ладно бы ещё пьяная была, не так обидно…

А потом появился Шахов. Он не церемонился со мной. Просто за руку взял и дёрнул меня вверх. Ноги, которых я почти не чувствовала громко напомнили о себе. Болью. Горячей, раздирающей. Он тащит меня, я пытаюсь шагать и не плакать от боли. Почти получается.

— Я не хочу вас, — сказал он, когда перестал смеяться. — Вы мне не нужны.

И смотрит. Он смотрит на меня с интересом, пусть и сам себе ни за что в этом не признается. Я знаю цену этим мужским взглядам, я умела их притягивать. Так и мужа своего притянула, на свою голову. Купился на мои длинные ноги, свежую мордашку и невинность. А я — на его обещания счастья. Мне и любовь не нужна была, где я, а где любовь эта? Я просто жить хотела спокойно…

Спокойствие купить не получилось. Но сейчас я снова готова торговать собой, и кто знает, вдруг у меня получится? Стоять мне сложно. Кровь прилила к замерзшим ногам, их сводит судорогой и колет сотней тысяч крошечных иголок, которые будто наяву впиваются в мою кожу.

Стена — мой лучший друг сейчас. Она моя опора и поддержка в прямом смысле слова. Она меня держит. Но я я отрываюсь от неё. Делаю шаг навстречу Шахову, ужасно болезненный и мучительный шаг. Сдерживая стон поднимаю руки, снимаю футболку и бросаю её на пол, между собой и Шаховым.

— И сейчас смешно? — спрашиваю я. Я знаю, что я не красива классически. Но у меня красивое тело. И то, что я родила, не испортило его, скорее придало женственности. И Шахову нравится то, что он видит, пусть он хоть обненавидится меня. — Давайте, смейтесь. Смейтесь, и смотрите на грудь, которой я вскормила дочь. Дочь, которую вы называете своей, сосала моё молоко, из моей груди.

Он отворачивается. Я выдыхаю и снова оседаю на пол — силы закончились.

— Оденьтесь, — бросает Шахов.

Я бы оделась. Я очень хочу. Мне не стыдно, плевать. Мне — холодно. Но кучка моей одежды кажется так далеко, мне ни за что не дотянуться. Он снова помогает мне, в этот раз надеть футболку. Касается нечаянно моей голой кожи и о дергивает руку. Бросает мне плед, в который я неуклюже заворачиваюсь.

Немного теплее становится только тогда, когда Шахов приносит горячий кофе. Он немного пахнет алкоголем. Каждый его глоток привносит в меня жизнь. Тепло. Начинается отходняк и снова трясёт.

— Просто разрешите мне её увидеть, — выбиваю я дробь зубами. — Пожалуйста. Не ради меня. Ради неё… Ей так страшно сейчас, я чувствую ее страх.

Шахов смотрит на меня. Интересно, был ли он когда нибудь маленьким смешным мальчишкой или родился сразу таким суровым, с прищуренным взглядом из под тёмных ресниц?

— Одна ночь, — вдруг говорит он. — Утром вы уйдёте. И не пытайтесь ничего провернуть, здесь камеры и много охраны.

Он говорит, а я не верю. Ушам своим не верю, своему счастью. Потом иду за ним, ногам больно, но стараюсь поспевать и все равно не верю. Кажется — обманет. Выбросит сейчас на улицу в мороз, в этой футболке и колготках. И я умру не от холода, я умру от горя и разочарования.

Но он не лжет. Дверь открывается. Маленький ночник еле светит. В его свете угадываю фигурку на кровати, калачиком свернулась, волосы тёмные разметались. Сердце рвётся на части. Спит. Главное — не напугать.

Ложусь на узкую постель с краю тихонько. Растираю свои ладони, согрелись ли? Обнимаю дочку поверх одеяла, вдруг я холодная ещё…

— Мама, — шепчет она. — Ты пришла наконец!

— Пришла, — молча плачу, без всхлипов, в её волосы. — Конечно пришла.

— Не уходи от меня больше…

Обнимаю крепче. Ничего не скажу ей сейчас — пусть спит спокойно, это я не сомкну глаз любуясь ею. Завтра, я скажу ей завтра.

Той ночью я не сомкнул глаз. Спустился в кабинет охраны, попросил кофе. Кем-то забытая, а быть может оставленная пачка сигарет так и лежала на столе. Я курил, пил крепкий кофе, смотрел на монитор экрана.

Она тоже не спала, женщина, которую я сам впустил в свой дом. Сначала лежала и не шевелилась, так тихо, словно умерла. Я даже успел подумать, что это было бы удобно. Тихая, не криминальная смерть. Девочка бы ничего не поняла, перепугаться бы не успела. Мама просто уснула. Потом забыла бы все. Но нет.