И поцеловав ее в лоб, отец встал. Аделина, опустив очи долу, хотела еще что-то добавить.

– А все-таки, папенька... Что я сказала про сестру и про братьев, пусть так и будет... Я от своих слов не отказываюсь.

– Хорошо, хорошо. Посмотрим. Может быть, позднее ты взглянешь на это другими глазами.

Аделина не стала спорить, хотя не думала изменять своих намерений. Она только попросила отца не затворять дверь, пока ей не спится. Он согласился. Он ушел, оставив в одиночестве эту маленькую, скрытную особу, неподвижно лежавшую на постели. Лишь только он вышел, Аделина протянула руку к своей школьной сумке, которую она положила на стул, - достать до нее в этой тесной комнатушке было нетрудно. Вытащила из сумки тоненькую тетрадочку. Это был ее школьный табель, где выставлялись отметки за "четверть". Аделина уже дала его подписать отцу и завтра должна была представить в пансион. При слабом свете, проникавшем из отцовской спальни, она бесшумно перевернула несколько страничек, отыскивая ту, которая ее интересовала. Она не могла прочесть строчки, написанные ее учительницами, но разобрала в конце страницы слова, написанные крупным косым почерком мадемуазель Вуазамбер старшей, заключавшие в себе краткий итог всех оценок, а также ее собственное суждение о поведении и характере ученицы. Аделина Буссардель знала наизусть характеристику, данную ей за последнюю четверть: "Разумная девица, отличающаяся усердием и самоотверженным сердцем". В полумраке она свернулась комочком в постели, закрыла табель и, прижав его к щеке, дважды повторила эту характеристику и уснула, улыбаясь самодовольной улыбкой.

Переселение на квартиру было отсрочено, но по причинам, далеким от сентиментов.

Договор о найме был уже подписан. Буссардели могли располагать новой квартирой. Столяры, маляры и прочие мастеровые уже начали там кое-какие переделки по указанию Рамело. Однажды, когда она вела переговоры с приказчиком из магазина обоев, вдруг вихрем ворвался Флоран, явившийся в необычное время - в середине дня.

Большими шагами пройдя по комнатам, он разыскал Рамело и, схватив свою домоправительницу за руку, шепнул ей на ухо:

– Отошлите всех.

Рамело молча посмотрела на него, она не любила лишних слов. Через две минуты, кроме нее и Буссарделя, в квартире никого не осталось. Флоран поставил цилиндр на подмостки обойщиков, расстегнул жилет, развязал высокий галстук... На лбу и на выбритой верхней губе у него выступили капли пота: стояла июльская жара, а он, очевидно, быстро поднялся по лестнице; кроме того, ему уже было под сорок, и он отяжелел.

– Ну, дорогая моя, - сказал он.- Переселяться не будем. Велите прекратить работы. Я заплачу за все, по нынешний день включительно.

– Хорошо. Вы расторгнете договор?

– Н-нет...
– ответил Флоран, немного подумав.- Пожалуй, это уж будет чересчур. Пойдут всякие толки. Хозяин дома станет доискиваться, что за причина отказа, а мастеровым все равно. Скажите им, что я раздумал, и этого с них достаточно, что я не согласен с требованиями хозяина. А потом мы выждем некоторое время, посмотрим, откуда ветер дует... Пока что мне опасно жить на широкую ногу, роскошествовать, тратиться. Покажется подозрительным...

– Поняла, Буссардель. Завтра же отпущу всех рабочих, расплачусь, все эти доски, краски из квартиры вынесут, и я собственноручно запру ее.

– Спасибо.

Флоран вздохнул с облегчением, как будто самое необходимое не только было сказано, но уже и сделано; затем прошелся по комнате, поглядывая на голые стены. Рамело не стала его расспрашивать из природной деликатности, а также желая подчеркнуть свое хладнокровие и показать, что она не из тех слабонервных дамочек, которых приводит в содрогание всякая неожиданность. Впрочем, она хорошо знала Буссарделя и предвидела, что скоро он сам ей все расскажет. Долго ждать не пришлось. Флоран остановился перед ней и, уставившись на нее с растерянным выражением на лице, произнес:

– Сушо арестован!

Голос его дрожал. Он был по-настоящему взволнован, им владело сейчас сложное чувство, в котором смешались скорбь друга и человека, многим обязанного своему благодетелю, страх перед грозной карой, боязнь, что и его самого притянут. Он стал объяснять. Дело, по-видимому, серьезное. Сушо, добившийся передачи ему некоторых поставок для армии, посланной в Испанию, мошенничал при содействии своих креатур, воровал, спекулировал и в конце концов попался.

– Вы ему помогали в этом деле, Буссардель?
– напрямую спросила Рамело

– Я?!
– В возгласе звучало столь искреннее негодование что Рамело поспешила успокоить Флорана.

– Полно! Полно! Не возмущайтесь моим вопросом. Ведь вы могли оказаться его пособником, сами того не ведая. Я спросила только затем, чтобы уразуметь, почему вы боитесь, почему отменяете переселение.

– Неужели вы не понимаете? Если я стану мозолить людям глаза и сейчас, когда открылись все эти мошенничества, поведу широкий образ жизни, это будет с моей стороны ужаснейшей бестактностью. Ведь я биржевой маклер, связанный с Сушо, не забывайте этого! Очень неприятно, но дело обстоит именно так.

Он говорил долго, говорил не сдерживаясь, так как единственного существа, которое когда-то предчувствовало такое бедствие, уже не было на свете и некому было привести его к раскаянию. Наконец он выговорился и успокоился. Потом поразмыслил. И когда они спустились с Рамело на антресоли, он уже составил план: соблюдать величайшую осторожность и, пока не утихнет буря, не лезть на глаза ни в городе, ни на бирже, но и не выказывать слишком явного стремления стушеваться, а вместе с тем постараться выкупить контору, освободиться от последних уз, еще связывающих его с подсудимым.