И тем более болезненным было ощущение от того, что его рабская участь значительно облегчена, если сравнивать с первым месяцем пребывания в неволе. Тогда его избивали каждый день, на теле сплошные синяки, проснуться для него утром стало величайшим страданием. Вечно не выспавшийся и голодный, он месил ногами центнеры дерьма с пересыпанной травой и соломой, и потом лепил из них «куличики» голыми руками, потеряв всякую брезгливость в «производственном процессе». Метался по стойбищу как угорелый, пытаясь все успеть сделать – и все равно получал палкой по хребтине без всякой жалости.

«Ты никчемное существо в этом мире, князь. Ты даже кизяк лепить не умеешь – сейчас пацана из города привезли, совсем малого, а он за день их налепил вдвое больше, чем ты. И управляется на диво быстрее, и две этих упырихи его палками не бьют, довольны!

Правда и тебя не бьют, только пару раз от старика перепало, когда сюда приезжал проверять. А бабы его быстро выпроваживают, чтоб не мешал утехам прелюбодейским. Сбылась мечта моего подросткового дрючуна – я почти каждую ночь провожу в гареме с двумя телками, обучая их ремеслу из фильмов «дас ист фантасиш». Пожалуй, это единственное ремесло, что ты умеешь делать в этом мире, и самое прибыльное, господин проститут… Или мужского рода как звучит проститутка?

Ты даже правил грамматики не знаешь! Какая с тебя польза в этом мире, кусок свиного дерьма!»

Галицкий растянулся на вполне приличной кошме, а не той ветоши, по которой скакали блохи вприпрыжку – эту он хорошо выбил. Халат и шаровары у него были хоть и потрепанные, но вполне сносные, и даже приличные, в сравнении с одеяниями других рабов. Да и в отдельном сарае жил, почти как белый человек среди негров – читал в детстве книгу о страданиях чернокожих, правда как она называлась и о чем там шла речь, не помнил совершенно, как не пытался.

– Хоть так жизнь изменилась, будем считать, что к лучшему, – Юрий пододвинул плошку – там было целое богатство, немыслимое для любого раба. Горсть изюма, немного халвы, кусочек чего-то сладкого, похожего на пастилу – сегодня баба расщедрилась, та, которую он «Кощеем» нарек. Худая как жердь, видимо, глисты целым батальоном завелись, совершенно плоская, без грудей немочь, но мать красавицы Зульфии.

– А изюм вполне хорош, и без косточек!

Юрий прожевал горсть, сыто рыгнул. Кормили теперь его не сказать чтобы хорошо, татарки давали ему все то, что сами ели, как говорится, с собственного стола. Только кушали они не охти – баранина да, ее варили чуть ли не каждый день – вначале казалась очень вкусной, а теперь слишком жирной. Лепешки пресные, брынза, часто перепадал кумыс. Пойло из перебродившего кобыльего молока показалось отвратным, но потом привык как то, теперь даже вкусным находил и немного бодрящим.

Сладости, типа содержимого плошки, ему перепадали часто – татарки отдавали их ему постоянно, подкармливали вкусненьким, чем могли, дабы «пламя любовного костра не угасло».

– Не жизнь, а ягода-малина, только на душе чего-то дюже сильно погано. Будто сволочь я последняя, и дела творю подлые!

Юрий в очередной раз отплюнулся и мучительно покраснел, припоминая, что было прошлой ночью. Какое-то свингерство сплошное, барахтанье в клубке, потные тела теток, которым он задал жару. Поначалу он все никак не мог толком раскрепостится, но с каждым днем становился все уверенной – а татарки с самого начала не стеснялись, изголодавшись по любовной ласке – Ахмед, из того разговора, что понял, два года не ночевал в гареме…

– Тебе веру нашу принять надобно, Арыслан могучий, – «Лошара» провела пальчиком по его груди, горячее дыхание обдало ухо. А вот «Кощейка» привалилась на его ноги, играясь с неким органом, которым он сегодня ночью доставил им немало удовольствия.

Странно, но сейчас он не испытывал отторжения к теткам, привык что ли – да и они начали доставлять ему немалое удовольствие, творя порой то, отчего девчонки в его прошлой жизни отказывались. Да и не такие они и старые оказались – ханум на четырнадцать лет старше, а «кощейка» всего на пять. Да и речи татарской его научили, и по-русски болтали при этом – он такой язык научился понимать, да и сам на нем говорить стал неплохо – видимо, в языковую среду полностью погрузился.

– Ты наш Лев, никуда мы тебя не отпустим, услада телес и души наших, – вторая хозяйка принялась целовать ему ноги, иной раз тщательно вылизывая – ее острый язычок начал возбуждать порядком измотанного ночной баталией «льва». Этим именем его стали именовать обе татарки, глаза которых подозрительно заблестели в ночной тьме.

– У тебя будет лавка в городе, а наставником в вере мулла. Сын тебе товара всякого из походов привозить будет, а ты торговать ими беспрепятственно. А как старый Ахмед умрет, болен он сильно, до зимы не доживет, то мы тебе еще дубильню отдадим, наш повелитель, и женами тебе верными станем, обещаем.

– Да, это так, могучий Арыслан. Ты ученый человек, в медресе учился – грамоту освоишь, тебя толмачом бей возьмет – почтенным человеком станешь. Ты ведь к вере правильной душой потянулся своей, в заблуждениях Исы пребывая, и жизнь новую в Кезлеве начнешь!

«Кащеюшка» замолчала, и принялась творить языком всякие непотребности, которым он ее терпеливо обучил. Творчески подошла женщина, так что вскоре он замычал от удовольствия. А старшая ханум тоже в стороне не осталась, самое горячее участие в забавах приняла, а как он ее обхаживать стал, так ладонь укусила, которой он ей рот прикрыл. А то могла бы своими криками все стойбище разбудить…