– В твоих женах поселился дух шайтана, они были драчливы и сварливы – я просто изгнал его из них, и они стали добры к тебе, почитая тебя как мужа, и Аллах оказался к тебе благосклонным.

– Как ты мог изгнать шайтана?! Ты ведь в Ису веруешь!

– А разве пророк Иса не почитаем правоверными? В Христе есть святость – вот и удалось изгнать с ее помощью из них шайтана.

– В твоем «стручке» святость?! Не смеши баранов на пастбище, нечестивец!

– Причем здесь мой «стручок»? Он лишь бич, с помощью которого избивают одержимого, выгоняя из него беса.

– Якши, – татарин расплылся в улыбке, которая очень не понравилась Галицкому. – Ты изгнал из моих жен, храни Аллах, шайтана. Так?

– Так! Я изгонял лишь беса, – осторожно произнес Юрий – оскал Ахмеда его начал потихоньку ужасать.

– Вот и хорошо, я благодарен тебе за это урус. И в знак почитания твоей услуги, пусть твой «бич» останется в моем гареме навсегда. Я его возложу на самое почетное место, и пусть мои жены каждый день на него взирают, помня, что с его помощью изгнали из них шайтана. Ты умрешь, но твой «кнут» останется после тебя.

«Ни хрена себе перспективочка! Если и умирать, то только не оскопленным евнухом», – пронеслась в голове мысль, и Галицкий ухватился за нее, негромко, но твердо сказав:

– Шайтана изгнал крест, а не мой «кнут»!

– Я возьму твой крестик и положу его под твой «бич», – ухмыльнулся татарин. – Это добавит рвения моим правоверным женам, которые увидят посрамление символов Исы – ведь они выполнили свою роль, изгнав из них порождение шайтана!

– Бесы могут вернуться…

– Нет, уже никогда не вернуться, урус – я буду стегать их вот этой плетью. Я хорошо запомнил обряд изгнания шайтана!

– Но я не могу без креста, он должен быть всегда со мною!

– Он с тобой и будет, урус, теперь навсегда, до последнего часа жизни, – Ахмед усмехнулся волчьим оскалом.

«Не я, а он издевался надо мной, хитрый и мерзкий старик», – в голову набежала мысль и в этот момент грудь пронзила боль, татарин приступил к ужасающему действу. Орудуя кончиком ножа, он старательно вырезал кусок кожи на груди Галицкого.

«Только не стонать, нельзя показать ему страх. Старая сволочь оказалась не суеверной, так что не стоит больше разыгрывать колдуна», – боль накатила страшная, мысли улетучились. Но Юрий не стонал, накрепко сцепив зубы, и сжав кулаки.

– Кожицу отдам женам – они ее сохранят по твоим «бичом», ха-ха. Хорошая выйдет для них память! А ты теперь имеешь знак креста на груди – и носить его будешь до конца своей никчемной жизни! Впрочем, не горюй, урус, она будет не очень короткая, постараюсь чтобы ты несколько дней подыхал в мучениях. Я тебе позора своего не прощу, сластолюбец похотливый, ко мне в гарем каждую ночь проникавший.

Ахмед прямо задохнулся от сжигавшей его внутри ярости. Глаза горели огнем ненависти, а на губы опять наползла отвратительная улыбка. Старик ухватил пальцами его «мужское достоинство», сжав его до боли, словно желая вырвать с корнем.

– Я тебя сейчас выхолощу и оскоплю собственной рукой, дабы обиду смыть…

– Ты только и можешь холостить, – Юрий усмехнулся, хотя ему было до ужаса страшно. Но он продолжал хотя бы внешне сохранять невозмутимость, не желая вымаливать пощаду, которую все равно не дадут. К чему тогда унижаться и выпрашивать милость?!

– Жаль, у тебя сабли не было в сарае, только ножи. Повезло тебе старик – будь добрый клинок, я бы тебя с твоими пастухами во дворе изрубил бы в куски. Вы же не умеете драться как воины – с голыми руками вас всех побил – тебе нос в кровь разбил!

– Ночью хотел всех убить, гяур?

– Зачем? Я не разбойник, а воин. Днем бы зарезал одного, взял бы саблю, и посек бы всех. Вы мне не противники. На коне, и с луками, то да – тут вы бы победили, а на земле стоя, да на саблях – изрубил бы всех. Не веришь? Мы можем попробовать!

– Обмануть урус хочешь? Я не стану с тобой биться, ты нас можешь зарубить, хотя в такое раньше бы не поверил. Тем больше нам славы, что мы одолели такого воина как ты. Юз-башы ты, урус, не меньше – нагло повел себя! Может и так!

Ахмед впился в Юрия глазами, горящими ненавистью. Галицкий продолжал сохранять невозмутимость на лице, пытаясь спрятать растущий в душе снежным комом ужас. Он понял, что сейчас его начнут резать, и, старался придумать, что можно сказать если не для избавления от мук, то хотя бы получить отсрочку.

– Сотник, значит, я угадал, урус! Что же, не так мне позорней, что ты осквернил моих глупых жен. Но я тебя сейчас выхолощу, ты в моих руках, без сабли – так что сделаю все что захочу.

Крепкие пальцы оттянули плоть так, будто хотели ее оторвать – в отчаянии Галицкий прохрипел: