А вечером все отнес в балку, благо надзора за ним не было, и последние две недели он свободно гулял по степи – стоило только выразить желание принять ислам.

Тайник Юрий выкопал заранее – уложил там все вещи и оружие. Добавил узелок с продуктами в дорогу, что тоже своровал – куски вареной баранины, кислый сыр, несколько лепешек, да сласти, которыми его наделили хозяйки. Добавил небольшой бурдюк, налил в него воды из колодца.

Бежать он решился этой ночью – за пару часов дойдет до дубильни, там разбудит Смальца, рабов не охраняли. Лодки видел на берегу – бери любую и отплывай. Если будет караульщик, то Смалец его зарежет – в халате казака примут за татарина. И они отплывут в море сразу.

А там как повезет!

Наивный план – но Юрий не желал больше оставаться рабом, чувствуя, что пройдет еще немного времени, и тогда предаст все и вся на свете. Да и пропажи вскоре обнаружатся – а подозреваемым станет он, ибо никто другой из невольников таких возможностей не имеет.

– Бедная, бедная…

Юрий заскрежетал зубами, глядя на лежащую в беспамятстве девушку. От нее шел тяжелый запах, живот вздулся, губы заметаны белым. Несчастная умирала, причем до ночи вряд ли дотянет. Он наклонился, размышляя, как потащить несчастную. За ноги не хотел – головой начнет биться по земле. А потому Галицкий крепко зацепил ее под руки и потащил легкое тело, стараясь не морщиться от запаха.

Спустившись в балку, и пропав из видимости, он поднял несчастную на руки, и понес к заранее выбранной каменистой расщелине, вполне просторной, чтобы в ней уместилось тело. И засыпать там землей и камнями, чтобы зверье не погрызло.

Идти было недалеко…

– Тебя как зовут?

От слабого голоса Галицкий подскочил и обернулся, сжимая в руке стилет. Девушка смотрела на него пронзительно синими глазами на смертельно бледном лице. И ответил:

– Юрий Львович Галицкий.

– Я так и думала… Сын ты боярский, не калика перехожая… Хитрил ты все время, татарок обманул… Вон нож в руке держишь. На побег решился?

– Да, сегодня ночью уйду. А тебя как зовут?

– Варварой… Сельцо Репьевка, под Острогожском… Батюшка мой там однодворец, в полку служит солдатском… Оттуда злыдни умыкнули… два года прошло…

– Я запомнил, буду там, расскажу.

– Умираю я, нутро все горит… У тебя крест есть?

Юрий расстегнул халат и снял гайтан с деревянным крестиком. Вложил в холодеющую руку девушки и все понял – рецессия у нее началась, когда смерть отступает на чуток и дает короткое облегчение от мучений. А затем наваливается в последний раз…

– Сними мой, а этот надень…

Юрий потянул у нее с шеи шнурок – бережно вытащил простой медный крестик. Затем надел на тонкую шейку свой гайтан, спрятал деревянный крестик под изорванной тканью и застыл, смотря печальным взглядом на умирающую Варвару.

– Поцелуй меня… Не побрезгуй…

– Что ты, Варенька, говоришь, милая.

Юрий наклонился и поцеловал девушку в холодные губы, что начали синеть прямо на глазах. И услышал тихий шепот, который издает уходящая из тела душа:

– Отомсти за меня нехристям… Брат ты мой названный… во Христе…

По телу Варвары пробежала короткая судорога, девушка чуть выгнулась и замерла. Широко открытые глаза смотрели в голубое сентябрьское небо, по которому плыли несколько облачков.

Юрий опустился на колени перед усопшей на колени и стал читать все молитвы, которые успел выучить. Теперь слова шли из глубины души, от чистого сердца – и впервые наступило успокоение. Галицкий поднялся с земли, еще раз поцеловал девушку, и, положив ладонь, закрыл пальцами холодеющие веки. Поднялся, сжимая в руке стилет.

– Спасибо тебе, сестра… Не дала мне взять грех на душу, убив тебя, пусть избавляя от мучений.

Он положил тело в расщелину и стал закрывать ее камнями. Трудился как заведенный, не останавливаясь ни на секунду. Потом долго стоял у погребения и тихо молился.

– Не знаю, смогу ли убить ножом – ни разу такое не делал. Стрелять – стрелял, но то была война – не видел, в кого попал, кто пулю получил. А наркоторговцев расстрелял, и нет во мне сожаления, еще бы раз так сделал. Будь автомат – перестрелял бы всех, и не вздохнул. А тут придется клинком по живому резать…

Юрий усмехнулся, но на губах проявилась не улыбка, а волчий оскал. Теперь Галицкий понял, что такое ненависть – она одолевала его, причем не горячая, а какая-то иная, холодная, рассудочная что ли. Парень покрутил нож в пальцах – и в этот момент осознал, что сможет воткнуть сталь в живую плоть, ибо будет не убивать, а мстить, и резать не человека, а лютых врагов. Которые сами его с нескрываемым удовольствием на куски распластают, когда поймут, что он для них перестал быть покорным рабом.

– Что ж – сегодня и сведем счеты. Надеюсь, что получится тихо, и лишней кровью я себя не запятнаю…