– Ты выучил?
– спросил Ю.

– Я выучу, - ответил я, понимая, что и тут моё дело сорвалось. К тому же, тут мне угрожали раны посерьёзней.
– Спокойной ночи.

– Спо-ко-ойной, - ехидно протянула Изабелла.
– Когда выучишь стихотворение, поди спроси Ба, не захочет ли она пройтись с тобой на базар.

– Кстати, то стихотворение Некрасова про умного Ваню, - заговорил Ю, напомни мне завтра, я тебе его дам. Выучишь и его, пора, действительно, и к школе готовиться. Неудобно как-то, если племянник учителя русской литературы...

– Спокойной ночи, - прервал я его почти хамски. Он стал раздумывать, обращать ли ему на это внимание, или нет. А я не стал дожидаться его решения, закрыл клапан кулибки, на этот раз - однослойной по случаю августа, и постарался уснуть. Воспитание всё же дало свои плоды: утро вечера, я знал, мудреней. Я не знал, правда, как изменяется смысл этого выражения одной лишь буквой Ё: мудрёней. То есть, указанная Изабеллой двусмысленность как всеобщий признак всего существующего открылась мне ещё не вполне.

По утрам Ба выглядела особенно свежей, несмотря на то - или благодаря тому - что задерживалась в постели дольше других. Напасть на неё следовало именно утром, так подсказывала интуиция, не требовавшая объяснений: почему именно так. Я воспользовался своим правом - разведчик-пластун - и подвёл мину под башню, когда Ди пошёл бриться и в их спальне на несколько минут сложилась очень благоприятная, да и просто приятная обстановка. Ба приняла меня в постели. Я нырнул к ней под одеяло. В её кулибке пахло духами и крахмалом. Очень комфортабельная кулибка.

В моём распоряжении было минут десять, не больше, до того, как вражеские подкрепления закончат бритьё и вернутся на свои позиции. Я открыл действия пулемётной очередью:

– Доброе утро, Изабелла говорит, отец ведёт следствие на Большом базаре из-за Жанны, и почки обезьянки важней самой обезьянки. А Ю говорит, "умный сын" это двусмысленное выражение. А я их не понимаю ни в каком смысле.

– Не следствие, а экспертизу, - возразила Ба.
– Отец твой не следователь. Надо научиться выражать свои мысли точно.

Одним ударом она отбила все мои подачи. Теперь на любой из моих вопросов можно было ответить: а точнее?

– Говорят ещё, - сбавил я темп, - что я похож на тебя. Это правда?

– Как сказать... Вот, у тебя болит сердце?

– Нет, - испугался я, - а что?

– Вот видишь!
– сказала она.
– А у меня болит.

Я снова обломал зуб о каменную кладку башни. В полумраке спальни лицо Ба испускало слабое свечение. Её ладонь лежала на моём лбу, пальцы ритмично пожимали виски. Моя щека прильнула к её мягкому боку... Она опережала меня на несколько ходов, про сердце - это было здорово придумано: этого хватит на целый день. Я ещё убавил темп и зашёл с фланга:

– Ты бы вышла и посидела в сквере, сразу после завтрака. Оно и перестанет.

– Напротив, - возразила Ба.
– Сегодня будет очень жарко, так что лучше не выходить. К тому же, по воскресеньям в сквере слишком много народу.

– Ага, воскресенье... Значит, мы не будем сегодня заниматься музыкой. А жаль.

– Жаль!
– с неподражаемой интонацией воскликнула Ба, и сжала мне виски чуточку сильней.
– Неужто действительно: жаль? Я была бы счастлива.

Я нисколько не поверил этой её наивности.

– Может, поугадываем звуки?

– Звуки не угадываются, - поскучнела она.
– Они узнаются, в лицо. Впрочем, если хочешь, после завтрака...

– А после узнавания?

– Можешь немного поучить этюд.

– А ты?

– Сегодня воскресенье, и у меня много дел, ты знаешь: все дома.

– Но ведь у тебя сердце!

– Это верно, у меня сердце, - согласилась она. Я ждал продолжения, вроде "когда много дел, забывается о сердце". Но продолжения не последовало вовсе. Это правда.

– Значит, тебе нужно отдохнуть. А поскольку в доме все, и много работы, то выйти погулять.

– Знаешь, ты всё время ходишь по кругу, а между тем...

– ... между тем, - подхватил Ди, входя в спальню, - ему пора бы почистить зубы.

Моё время истекло, в лимиты, отпущенные свыше, я не уложился. И теперь, при пока ещё ничейных результатах, а я расценивал матч с Ба как отложенный из-за ничьей, мне оставалось только перенести его окончание в менее удобное место: за овальный стол. То есть, разыграть последний акт за завтраком. Если там мне не удастся решить вопрос о походе к аттракционам, то не удастся уже никогда. Как видно, вариант с подходом по тому же вопросу к Ди даже и не возникал в моей голове. Его фигура совершенно не увязывалась с какими бы то ни было походами, как если бы он был неподвижным, раз и навсегда установленным в красном углу дома идолом. Кроме того, как раз по воскресеньям частный приём больных активизировался. Что до Ба, то я был уверен: она поняла, куда я гну. И потому объяснил ничейный исход битвы тем, что она ещё не решила - хочется ей самой пойти, или нет. Вернее, может ли она это сделать, или, по каким-нибудь причинам, нет. Это позволяло расценить неоконченный поединок с нею даже не как битву, а всего лишь как разведку боем, не столько толкающую на окончательное решение, сколько на размышления. Если вспомнить высказанное Ба предложение пригласить цирковых к нам, то можно было надеяться и на положительный исход этих размышлений.