– Еще как! Я к этому пропойце раз десять заходил, а он мне даже поллитра не выставил! Ясно, я против него зуб имею. До сих пор в глотке вкус красного стоит, хотя он и не подумал меня угостить!

Диковина поддразнил Глода:

– Боюсь вас огорчить, Глод. Дядюшка Мюло сохранит свое поле, так же как сохранит вино.

– Да почему, гром меня разрази! Коли ты можешь вот так запросто свистнуть у него поле, чего еще с рождества Христова не случалось, так и забирай его с собой. Да его, старого упыря, кондрашка хватит.

– Не хватит. Если вы не приедете к нам с этим полем, оно так и останется на месте.

В гневе Глод хватил кулаком по столу:

– Так и есть, снова ты околесицу несешь! Раз у тебя в башке от мыслей густо, значит, в кальсонах пусто, сынок! Не поеду я к тебе! Нашел тоже дурака - целый гектар земли обрабатывать, когда мне и пяти соток хватает!

– Вам будет оказана любая помощь.

– Нет и нет! Смотри, Диковина, как бы я не рассердился на тебя, что ты ко мне как клещ цепляешься! Если ты думаешь, что я так тебе и брошу мой дом, что я брошу моего бедного старика Бомбастого, лучшего своего друга, который никогда мне зла не делал, даже когда Франсину ублажал, потому-что сам-то я сидел за колючей проволокой, - если ты так думаешь, значит, ты сумасшедший и пора тебя связать веревкой от жнейки-косилки!

Дрожащей рукой он налил себе вина и осушил стакан одним духом. Но Диковина не сдавался, он даже для практики послал Ратинье улыбку, шириной, не соврать, с амбарные ворота.

– Мсье Шерасс полетит с вами, мы не видим для этого никаких препятствий, поскольку вы не можете размножаться.

Игривая мысль о том, как бы они с Бомбастым могли размножаться, развеселила Глода.

– Даже если бы очень захотели, и то не смогли бы.

– А это было бы единственным препятствием...

– А Добрыш? Что же я, по-твоему, кину здесь своего кота, когда он на старости лет совсем беспомощным стал? Что же я, оставлю его здесь подыхать одного, когда его даже никто не приласкает, никто в землю не закопает, значит, пусть его вороны расклюют, так, что ли? Не такое уж я дерьмо, Диковина! Если я так поступлю, так я бриться не смогу, потому что каждый раз буду в зеркало на свою рожу плевать.

Диковина вздохнул, сдаваясь на все условия:

– А у него есть опасность умереть?

– Ему уже тринадцать лет! И есть у него опасность до четырнадцати не дотянуть.

– На Оксо никогда не было котов. Но так как он будет там в единственном экземпляре, вы можете его захватить с собой, раз он тоже не народит нам маленьких. И умрет он в двести лет, как вы и я. Он-то сразу согласится!

– Как не согласиться, только он животное!
– отрезал Глод и насмешливо продолжал: - А сало, Диковина, для заправки супа шкварками? Неужели и за перевозку свиней берешься?

– Нет, но мы перевезем столько бочонков сала, сколько потребуется.

Глод устало прервал его:

– Ты меня в могилу сведешь. Ты совсем как баба, на все у тебя ответ готов.

Он встал, попробовал суп, неодобрительно покачал головой:

– Сейчас сварится. И подумать только, что из-за какого-то несчастного крестьянского супа вы все с ума посходили, а ты из меня вдобавок еще все жилы вытянул, да это же дело неслыханное! В жизни не видывал, чтобы такой урожай на дураков был! Лучше бы нам с Бомбастым в тот вечер не устраивать такого грохота, тогда бы ты не налетел на нас, как муха на навоз!

Оскорбленный этими словами, Диковина сглотнул невинную улыбку, морщившую его губы. И грустно прошептал:

– Вы хорошо подумали, Глод, прежде чем все это сказать?

– Еще как подумал!

– Не надо так! Потому что... потому что я очень вас люблю, Глод. Меня даже упрекают за это на Оксо, твердят, что это относится к разряду бесполезного. Что любить людей - это беда.

– Они, твои дикари, так прямо и говорят?

– Да...

– Черт побери, значит, прав я был, что не доверял этому зверью, у них и сердца-то нет. Я тоже, Диковина, очень тебя люблю и ничуть этого не стыжусь.

Лицо сына эфира просияло:

– Правда, Глод, что вы меня тоже очень любите?

– Люблю, хотя порой чуть что не силком заставляю себя дружить с таким чудилой. Я пью, а он глазами хлопает, не желает, видите ли, составить мне компанию.

Возбужденный этими словами Диковина, как истый герой, бросился в воду, отнюдь не прозрачно-белую, даже не в розоватую:

– Черт побери, налейте, Глод, и мне стаканчик!

– Минуточку! Не забывай, что стакан - это не просто стакан вина, а, так сказать, знак дружбы. А дружба, слушай, что я тебе скажу, дружба - это когда люди ровня, когда их водой не разольешь.

– Тем более! Стаканчик, Глод, и чокнемся за дружбу. А если мне станет худо, наплевать!

Глод успел перехватить бутылку, которую, забыв свою сдержанность, житель планеты Оксо потянул было к себе.

– Тихо, тихо! Не тронь ее! У тебя еще привычки нету, ты чего доброго свалишься, как будто под высокое напряжение попал. Поешь сначала супцу, чтобы кишки и все потроха хорошенько смазать, а потом уже пей помаленьку. Для начала совсем помаленьку. Слушайся старших, а то кончишь как те полоумные, что хуже настоящих сумасшедших, полоумные, что бистро на куски разносят потому, что пить не умеют.