– Я уезжаю, Глод. Но я непременно хотела перед отъездом попрощаться с тобой...

– Уезжаешь?
– буркнул Ратинье, не так огорченный этой новостью, как нашествием улиток.
– А куда ты едешь?

– В Париж.

– В Париж! Да ты с ума сошла!

– Только там мы с Робером найдем работу. Робер - это он, - уточнила она, указывая на молодого мотоциклиста.
– Мы любим друг друга, и я отдалась ему, совсем как в романах пишут.

– А ты хоть уверена, что он хороший малый?
– встревоженно осведомился Глод.

Франсина ответила ему ясной улыбкой.

– Там видно будет. Если что не так, я другого найду. Скажи, Глод, тебе не очень больно, что я уезжаю?

– Да что там... Если у тебя такие мысли...

– Именно из-за этого я и не могла бы остаться. Мысли-то у меня теперь не те, что раньше. Мы бы с тобой только ругались. Лучше расстаться добрыми друзьями. Верно, Глод?

– Верно...

– Так ты на меня не сердишься?

– За что же я буду на тебя сердиться, девочка? Я ведь понимаю, что тебе не весело жить со стариком.

– Да нет, ты уж не такой старый, - любезно возразила она.
– В ту ночь тебе в голову вон какие штучки лезли...

– Ну, отправляйся, а то тянем, тянем, и конца не видно, словно ревматизму... Это даже лучше, что ты уезжаешь. Ты тоже меня бы раздражала, мешала бы мне жить, как я жил после твоей смерти. Н-да, смерти... Просто с языка само сорвалось.

– Глод, я вчера такая вредина была, когда сказала, что жила с тобой как скотина. Это неправда. Были у нас хорошие минуты.

– И я так считаю. Я только тебя одну и любил, Франсина.

– И я тоже, Глод, миленький. А знаешь, Бомбастого я ничуть не любила.

– Знаю. А теперь, Франсина, будь ты по-настоящему и во всем счастлива.

– Попытаюсь.

– Не каждый день это удается, дочка. Мир сильно изменился, и не к лучшему. Словом... Впрочем, ты и сама в этом убедишься. Только смотри сразу не забеременей, у тебя еще все впереди!

– Мне Катрин пилюли дала.

– Пилюли! Пилюли тебя в гроб и свели!

– Это совсем другие. Глод, я тебе напишу, чтобы ты знал, где я и что.

– Спасибо, девочка.

– Через три-четыре часа я буду уже в Париже. Теперь, когда есть автострада, на "кавасаки" это быстро.

– А ведь и мы в Париж собирались в тридцать девятом году, помнишь? Только вот не пришлось.

– Я тебе открытку пришлю. Это почти одно и то же будет.

– Да, почти...

Франсина подошла к нему ближе.

– Я хочу тебя поцеловать, Глод.

– От меня небось винищем разит.

– Не говори глупостей.

Они расцеловались в обе щеки. Глод шепнул ей на ухо:

– Желаю тебе всякого счастья, Франсина.

– И я тебе, Глод.

– Ну это как пилюли - то же, да не то.

Она снова со слезами на глазах поцеловала его и умчалась, легкая, как былинка. Раз десять она оборачивалась и махала рукой, и Глод махал ей тоже. Когда "кавасаки", проревев, тронулся с места, Франсина, сидевшая позади водителя, все оборачивалась и оборачивалась до самого поворота дороги. А потом исчезла, надо полагать, на сей раз навсегда. Теперь никто на всем свете не упрекнет Глода за его слабость к красному вину.

Когда гул мотоцикла затих, Ратинье поднял глаза к небу. Не для того, чтобы узреть лик божий. Она, Франсина, сказала ему, что бога там негу, как нету вина в колодцах Бомбастого. Опершись на грабли, Глод вздохнул, и вздох этот был адресован ввысь к Диковине.

– Сам видишь, парень, так вот что я тебе скажу: я прекрасно мог бы обойтись и без твоих воскрешений!

Глава одиннадцатая

– Да, парень, я бы вполне обошелся без того, чтобы ты мне воскресил мою бедняжку женушку. Столько мне это хлопот наделало, даже хуже того совсем я обнищал.

– Я не мог этого предвидеть, Глод...

– Ты-то, конечно, нет, раз ты не знаешь, что такое женщина: или с ней жарко, или с ней холодно, а то и разом и холодно и жарко. Но я-то, я-то знал! Надо полагать, просто обо всем позабыл.

– Простите меня, Глод.

– Да нет, я на тебя не сержусь. Если она счастлива теперь, то спасибо тебе все-таки за нее. В конце концов, если и не найдет она счастья, все равно ей веселее будет, чем в яме! В жизни надо не только о себе думать, Диковина. Смотрите-ка, ведь я совсем не заметил, что у тебя костюм другой!