– Похоже, что ты с ним совсем запанибрата, - признал Бомбастый и добавил не без капли яда, именуемого ревностью: - Может, ты с ним больше, чем со мной, дружишь?

– Не болтай глупостей. Ты тоже его другом станешь. А друзей лучше всего иметь двоих.

– Как и папу, - ни к селу ни к городу сбрехнул Бомбастый. И добавил: - Вот я чего никак в толк не возьму, чего это им, твоим старым хрычам, так капустный суп полюбился!

– Из его разговоров я понял, вернее, кажется мне, что понял, будто капустный суп им удовольствие доставляет и что у них никаких удовольствий вообще нету. Ну, словом, вроде они Америку открыли. И что самое малюсенькое удовольствие еще лучше любой Америки.

Они докончили свой литр без малейшего угрызения совести, так как им теперь уже нечего было заботиться о собственном здоровье. Что бы они ни делали, сколько бы ни пили, ни курили, чего бы ни ели, все равно впереди маячила радужная перспектива прожить еще сто тридцать лет.

– А ты говорил Диковине, - спросил Бомбастый, - что мы с собой курочек и кроликов захватим?

– Пока еще нет.

– А ты скажи, милок, потому что овощи и сало дело, конечно, хорошее, но нам нужно и омлет съесть, и говядинки. На что мне лететь в небеса, чтобы я там в чем-нибудь испытывал нужду... Нельзя же с утра до вечера один капустный суп хлебать как каторжный. Кроме того, нет скотины - нет и навоза. А без навоза ничего не вырастишь.

– Верно ты говоришь.

– И аккордеон я тоже с собой возьму.

– Возьмешь все, что вздумаешь. Они подадут нам большую тарелку, и мы, что нам надо, в нее и погрузим.

– А скамейки тоже влезут?

– Почему бы и нет!

Бомбастый вернул Глоду недавно полученный от него дружественный тычок:

– Стало быть, нам еще сто тридцать лет на скамье сидеть, разговаривать, пить, воздух портить и на аккордеоне играть?

– Надо думать, что так оно и будет.

– А я боюсь, не слишком ли это долго?

– Ведь никто этого еще не видал, сами там увидим.

– Верно, будет еще время оглядеться.

– Правильно, будет еще время оглядеться.

– Мне, как и тебе тоже, не очень-то улыбается подыхать здесь и лежать в парке отдыха за церковью.
– Бомбастый хохотнул: - Вот-то у мэра с его парком рожа будет, когда он нас разыскивать повсюду станет.

– А мы ему записочку перед отлетом оставим, - уточнил Ратинье.
– Так, мол, и так, а мы по его милости вынуждены христорадничать по дорогам. Что, мол, двух несчастных стариков изгнала из дому экономическая экспансия, вот они и бродят, бедолаги, по всем дорогам Земли. Хорошенькая будет реклама для Труфиня! Вынужден будет, падаль, в отставку подать!

Громы и молнии позора, которые обрушатся на голову недостойного мэра, скоропостижная порча высокочувствительных передатчиков, которые юные немцы и бельгийцы безуспешно старались починить, не говоря уж о необъятной перспективе, которую сулило звездное изгнание, - все это наполнило радостью их сегодняшний день. После завтрака они забили свинью. Она тоже полетит на планету Оксо, но в засоленном виде. Потом, по совету Ратинье, они собрали всю капусту и сложили ее в мешки.

– Похоже, там у них наверху все здорово сохраняется, - пояснил Глод.
– Надо думать, что поле дядюшки Мюло еще не вспахано и не засеяно.

– А кто там будет спину на поле гнуть?

– Там свои негры есть. В конце концов, они повсюду имеются, по всему свету! Насколько я понимаю.

Раз взявшись за работу, они выкопали и все остальные овощи, набили ими несколько ящиков.

– Глод, а сколько километров до их штуковины?

– Двадцать два миллиона.

– Да-а, это тебе не кот наплакал. Я вот, к примеру, дальше Клермона не бывал, ездил туда в тридцать седьмом году умирающую сестру проведать. А дотудова больше ста километров насчитывалось.

К вечеру оба их опустошенных сада и оба огорода являли собой печальное зрелище парижских скверов. И Глод, оглядываясь кругом, сам того не зная, перефразировал строки поэта:

– Но завтра на Оксо капуста наша будет еще краше!

Ближе к ночи они уселись на скамейку, созерцая звезды. Скоро на той же самой скамейке, только в двух часах полета отсюда на тарелке, они будут любоваться чужими звездами, но литровка все так же будет стоять у них под рукой. Ничто не изменится, только жизнь будет длиться и длиться, и на сей раз не скоро еще кончится.

На Гребне стены в лунном свете четко вырисовывалась тень Добрыша. Он тоже не спускал глаз с небес, и ему мечталось, что это там не звезды, а мыши. Он, со своей одышкой, с вечно слезящимися глазами, и не подозревал, что жить ему осталось еще сто восемьдесят семь лет.

В полночь Глод с Бомбастым увидели, как над их головой блеснул воздушный корабль Диковины, и оба наконец сошлись на том, что это и впрямь самая что ни на есть летающая тарелка.

Глава тринадцатая

Диковина охотно выполнил все их пожелания и даже капризы, до того он был счастлив при мысли, что теперь ему навечно обеспечен дома капустный суп.