Шрифт:
– Плесни-ка мне третий и слушай, что я тебе скажу. Но если ты мне не веришь, лучше я промолчу. Поклянись, что ты мне поверишь. Ну, поклянись же...
Все еще не пришедший в себя Бомбастый вытащил из шкафа бутылку и вдруг разошелся:
– Попробовать-то я не прочь, но шутка твоя о двухстах годах как-то нескладно началась. Хочешь, чтобы я тебе вот так сразу и поверил, а сам-то ты первый надо мной издевался из-за моей летающей тарелки, а я хоть сейчас готов помереть, если моя летающая тарелка не настоящая была!
В свою очередь Ратинье насмешливо уставился на него:
– Ясно, настоящая. Я ее, тарелку, раньше тебя увидел. Да что там, несколько раз видел-перевидел, и еще увижу, стоит мне только захотеть. Слушай, когда она прилетает, мы ее у меня в хлеву прячем.
В обоих зрачках Бомбастого отразилось по тарелке.
– Чего это ты плетешь, Глод? Ратинье так и прыснул.
– Что же это такое, стало быть, теперь уже ты в летающие тарелки не веришь? Интересно получается!
– Раз ты ее видел, почему же ты тогда моих слов не подтвердил?
– Да не мог я из-за капустного супа, я потом тебе все объясню.
– Капустного супа? Что это ты раньше о капустном супе ничего не говорил?
– Верно, не говорил...
С несчастным видом Шерасс теребил поля своей шляпы, потом вздохнул:
– Это ни в какие ворота не лезет...
– Я тебе все объясню, сказал же, что объясню! А сейчас мне только одно интересно знать: хочешь ты дожить до двухсот лет или нет?
Сизисс чертыхнулся:
– Ясно, хочу! Скажи сам, разве ты когда-нибудь видел старикашку, который подыхал бы от жажды и при этом от стаканчика отказался?
– Значит, твердо решил?
– Конечно, твердо.
– А я вот нет... Потому что не здесь это произойдет!
– Пускай хоть на Луне, мигом все свои пожитки уложу!
– А дом?
– Первым делом шкуру спасать! Дом-то я с собой на кладбище все равно не уволоку!
– Он сморщил лицо: - Одно тут не по мне, Глод, то, что я тебя здесь оставлю, а мне там одному пить... Сколько же это лет выходит?.. Целых сто тридцать лет!
– Ты меня не оставишь. Мы вместе с тобой уедем. И Добрыша в придачу захватим!
– И Добрыша возьмем?.. Ясненько... Раз он здесь... А он тоже, наверное, до двухсот лет доживет?
– Наверняка. Ну что, согласен?
– Да!
– завопил Бомбастый.
– Да, да и еще раз да!..
– Знаешь, ты меня почти что убедил. По правде говоря, когда я еще так и эдак прикидывал, о парках отдыха речи не было! А теперь дело другое. Лучше жить в небесах, чем бок о бок со стоянкой машин, да еще за решеткой! Стало быть, ты все обдумал, на все решился, Сизисс?
– Да!
– снова завопил Шерасс.
– Не вой ты, как старый больной пес! Пойдем ко мне и все им скажем.
Сизисс от волнения даже вспотел:
– Кому... скажем?
– Диковине.
Бомбастый утер потное лицо носовым платком в крупную клетку.
– Диковина? Какой еще Диковина? Ты теперь уже с дикарями, что ли, говоришь?
– Нет, я просто его так прозвал, раз имени у него вообще нету. Славный малый этот Диковина. Идем, сейчас уже без четверти, а он вызывает меня ровно в час. Сообщу ему, что мы улетаем. Вот-то обрадуется!
Он поднялся. Вслед за ним поднялся Сизисс, окончательно сбитый с толку.
– Еду, старая ты диковина, еду! Диковина! Этого только не хватало! Только этого! Вот как в детство-то впадаем! Помешался! На тарелке помешался!
– Иди лучше и не болтай зря!
Бомбастый покорно поплелся за Глодом. А Ратинье пояснил:
– Ровно в час ты выйдешь, потому что аппарат может работать, только когда тебя здесь нету.
– Какой еще аппарат?
– Вон на буфете стоит, только ты его не мелеешь видеть.
– Вот оно как...
– с сомнением протянул Шерасс.
– Ведь я говорил...
– Пойдешь посидишь на скамейке.
– Да мне все едино... на скамейке или еще где...
– Но Диковина все устроит. Это из-за ихних волн. Вернешься, когда я тебя позову.
– Ладно, Глод, и будем мы с тобой жить до двухсот лет, - не без грусти согласился Бомбастый.
Когда пробило час, он тихонько выбрался из комнаты, присел на лавочку, молча переживая свое горе.
– Лучше бы это все со мной приключилось, - рассуждал он сам с собой.
– Тогда по крайней мере не болтали бы обо мне разные гадости, не испытал бы я ударов судьбы... Никогда он не видел летающей тарелки. Если бы видел, не раздумывал бы так долго...