Шрифт:
Вызов Далеких Братьев Дархая был принят Большими Друзьями Бессмертного Владыки…
Придет время, и этот бой будет единогласно признан классическим, проанализирован до мельчайших подробностей и включен в обязательную программу танковых академий Дархая. Седовласые преподаватели, обремененные килограммами орденов, тщательно разберут все: и кастовую самоуверенность начальника Генштаба, и косность аристократических доктрин ведения боя, и свойственную истинным самородкам мудрую дерзость Любимого и Родного.
Они переведут на сухой язык формул вдохновенное мужество пехоты и самоубийственную жертвенность дархайских артиллеристов и сойдутся во мнении, что только ужас дал остаткам деморализованных полосатых дивизий силы вырваться из гибельного мешка.
Ужас — и надежное прикрытие пятидесяти «Саламандр».
Но «Саламандрам» отступать было уже некуда…
Впрочем, Андрей и шедшие за ним не догадывались, что творят шедевр. После сводящего с ума лобового удара, после полуторачасовой мясорубки из полусотни «Саламандр» и пятидесяти «Т-340» осталось соответственно одна и четыре — остальные бестолковыми грудами истекающего дымом металла громоздились на пепельном прогаре поля, и водители их, прихрамывая, убредали подальше, торопясь найти укрытие от случайных выстрелов…
Работа была выполнена, и догонять прорвавшегося счастливчика не имело ни смысла, ни надобности: танки Братьев Дархая вошли в Кай-Лаон.
Когда Андрей остановил машину на центральной площади поселения, там уже копошилась пехота, судя по испачканным, но не рваным комбинезонам — из утренних пополнений. Три щуплых женских тела слегка раскачивались на ветвях гигантского, немного опаленного баньяна. Андрей не без труда разобрал скоропись на табличке, прибитой к стволу: «Оранжевые подстилки». Менее всего эти обезображенные смертью крестьянки были похожи на сытых обозных шлюх…
Чуть поодаль даоченг, почти мальчик на вид, с непостижимым удовлетворением наблюдал, как высокий сутуловатый крестьянин избивает увесистой дубиной немолодого лысеющего человека в слежавшейся оранжевой накидке. Увечная правая рука не позволяла крестьянину бить в полную силу; он неловко работал левой, но у избиваемого уже не было сил уворачиваться, он стоял на коленях, прикрывая голову, и хрипло вскрикивал при очередном ударе. Изредка калека посматривал на даоченга, и тот ободряюще кивал.
Нельзя было вмешиваться; внутренние дела есть внутренние дела, в инструкциях это подчеркивалось не менее десятка раз, и невозможно было не вмешаться — вопреки всяким инструкциям!
– Даоченг! — отчего-то враз осипшим голосом крикнул Андрей.
Подросток со сдержанным достоинством повернулся.
– Даоченг А Ладжок слушает тебя, Далекий Брат Дархая.
– Что здесь происходит, даоченг?
А Ладжок скромно пожал плечами.
– Разве Далекий Брат не видит? Народ гневается. — Заметив, что Ладжок отвлекся, крестьянин опустил палку и замер в нерешительности. — А ну-ка, брат борец, скажи-ка, хотел бы ты, чтобы наши женщины рожали полосатых ублюдков? Ни одна истинная дочь Свободного Дархая не отдаст себя этой мрази живой, ведь это так, а, брат-борец?
Даоченг тепло улыбнулся Андрею.
– Видите ли, Далекий Брат, я здесь, собственно, и ни при чем. Воля народа есть воля народа, а единство народа и его армии священно. Продолжай, брат борец!
Калека взметнул палку над лысой головой дхаи.
– Стой! — Андрей перехватил тонкую жилистую руку, и крестьянин пронзительно взвизгнул. — Но, даоченг, ведь это же старик!
А Ладжок пожал плечами, неспешно приблизился почти вплотную и снизу вверх поглядел в глаза Андрею.
– Когда Вождь, Любимый и Родной, вручал мне эти нашивки, он сказал: «Народ не любит угнетателей». Именно так он сказал… Думаю, тебя уже ждут в штабе, Далекий Брат!
В штабе лейтенанта Аршакуни никто не ждал.
А у покосившихся дверей, на ступеньке ветхой лесенки, безутешно рыдала маленькая девочка, чем-то очень похожая на злосчастного дархайца в слежавшейся накидке.
На ломаном дархи Андрей спросил:
– Я могу тебе помочь?
Девчушка не подняла головы. Присев, Андрей повторил вопрос. Девочка заплакала навзрыд. Своей сестре в таких случаях Андрей давал конфеты. Это было самое большее и, пожалуй, единственное, что он мог сделать сейчас. Но конфеты, даже самые завалящие карамельки, остались дома…
Далекий Брат расстегнул планшет и протянул девочке свой дневной паек — две пачки галет и упаковку сушеного ла в серой обертке из скверной бумаги, украшенной расплывчатыми профилями Любимого и Родного и Тигра-с-Горы.
Девочка подняла глаза, всхлипнула и спросила:
– Дядя, а почему ты плачешь?
Тяжело-тяжело, совсем по-взрослому, вздохнула.
– У тебя кого-нибудь убили?
ОМГА сообщает:
…Обвинения, предъявленные инспектором Рамосом, отвергнуты Большим Жюри как бездоказательные по причине отсутствия обещанных инспектором уличающих документов. Господин Пак Сун Вон освобожден из-под домашнего ареста. По заявлению его адвокатов встречный иск Арпаду Рамосу предъявлен не будет по соображениям гуманного характера. «Больных следует лечить», — заявил господин эль-Шарафи.