— Мы бы не поженились! — пылко возражаю я, глядя на него с обвинением. — Я знаю, что перед смертью своей бабки ты дал ей обещание на татарке жениться.

Стиснув челюсть, Карим сверлит меня взглядом.

— Даже сейчас тебе важнее не слушать меня, а находить аргументы для спора. Какого чёрта в таком случае я стою здесь и пытаюсь до тебя достучаться? Да, моя семья предпочла бы, чтобы я женился на татарке, но я бы никогда тебе этого не озвучил, чтобы ты понапрасну не переживала. Знаешь почему? Потому что умею беспокоиться о твоих чувствах. Известна тебе такая опция? Вряд ли, судя по тому, с каким удовольствием ты вывалила на меня информацию о том, что твоя мать считает меня деспотом.

— А что ты хотел?! — восклицаю я, уязвлённая утверждением о том, что не умею заботиться о чужих чувствах. — Ты меня уволил, опозорив перед всем коллективом!

— А ты не думала, каково мне позориться всякий раз, когда приходится увольнять сотрудника, с которым ты поругалась, или выгонять посетителей, которые тебя оскорбили? Или не иметь возможности потребовать от своейподчинённой надлежащего выполнения обязанностей, потому что состою с ней в отношениях? Если бы ты овладела словом «мы», то поняла бы, что я пытаюсь принять верное решение для нас обоих. Если бы ты владела словом «мы», то переживала бы не только за свой позор, но и за нас двоих.

— Сложно переживать за нас, когда у тебя всё прекрасно, а я осталась без любимого места работы.

— А похоже, что у меня всё прекрасно, Вася? Я остался без управляющей, которая к тому же сбежала посреди рабочего дня просто потому, что ей так захотелось. И вместо того чтобы оштрафовать эту управляющую на половину зарплаты, я бросил всё и притащился к ней домой, хотя через полчаса меня ждут в другом офисе, на другой моей работе. Но тебя это не особо волнует, ведь если что-то идёт не по-твоему, имеет значение только твоя обида. Если ты так волнуешься, что о тебе подумают в коллективе, всегда можно сказать, что твой уход был нашим общим решением, потому что так будет лучше. Но компромисс — это слишком для тебя, да? Ты ведь любишь воевать.

Я скрещиваю на груди руки в оцепенении. Слишком много неприятного сказано, чтобы я могла согласиться, но и достойного ответа найти пока не могу. Карим никогда мне столько не высказывал, кроме той ссоры два года назад. Я привыкла иметь монополию на недовольство.

Так повисает молчание. Я разглядываю запылившийся плинтус и отчаянно подбираю слова. Карим, кажется, переводит дух, судя по выравнивающемуся дыханию.

— Мне пора ехать в офис, Вася, — говорит он наконец. Голос ровный, нейтральный. — Как выйду — позвоню тебе. Ещё раз всё обсудим.

Грудь наполняется возмущением. Он думает, что может вывалить на меня кучу недовольства и потом как ни в чём не бывало сказать «я позвоню»?

— Звонить не нужно, потому что я не хочу тебя слышать, — уверенно чеканю я.

Карим запрокидывает голову к потолку и глубоко вздыхает. Потом снова. Когда он на меня смотрит, в его глазах сверкают гневные молнии.

— История повторяется, да, Вася? Два года назад я, как идиот, сидел под твоими окнами, после того как ты на ровном месте обвинила меня во всех смертных грехах. Ты даже не потрудилась ответить на мой звонок, не то что спуститься. Я себе тогда слово дал, что как бы хреново мне ни было, не буду иметь ничего общего с той, кто так легко плюет на отношения. А мне было очень хреново. В итоге я нарушил данное себе слово, и сейчас ты, словно в издёвку, снова плюёшь на наши отношения.

Внутри меня что-то падает, когда Карим берётся за дверную ручку. Уж как-то резко выражение его лица стало пустым и бесцветным. Кажется, будто произошло что-то непоправимое, а я даже не успела понять, что именно.

— Просто знай, что во второй раз я не буду сидеть под твоими окнами, Вася. Хватит, на хрен. Ты меня высосала.

— Привет… — Остановившись посреди гостиной, Таня смотрит на меня с растерянностью. — А ты… — кивает на кучу бумажных салфеток, валяющуюся на полу. — Ты чего это тут?

Я в тысячный раз вытираю рукавом распухший от слёз нос и жалобно пищу:

— Скажи честно, со мной очень тяжело жить?

Теперь Таня выглядит ещё более растерянной. Переступает с ноги на ногу, кусает губу.

— Да нормально с тобой жить, Василина. Я же не люблю быть одна, а с тобой никогда не бывает скучно.

Теперь впору ещё раз расплакаться. Жить ей со мной нормально. Не скучно. Не скучно, потому что Тане приходится убираться за нас двоих и я не немая, а говорящая.

— Скажи уж как есть, — убито вздыхаю я. — Ужасная я соседка.

— Ты совсем не ужасная, — пылко возражает Таня. — Ты же мою маму помнишь? Вот кто реально ужасная соседка.

— Да потому что твоя мама — трушная Стервелла и тиран! Такое сравнение, уж прости, слабое утешение.

— Да что случилось-то, Василин? — Наклонившись, Таня быстро собирает комки салфеток с пола и складывает их на журнальный столик. — Почему плачешь?

— Карим ушёл, — шёпотом говорю я, в отчаянии подтягивая к себе колени. — Сказал, что я его высосала.

Таня опускается на диван рядом со мной и, сложив брови в сочувственную галочку, находит мою руку.