– Послушай, ты устал. Я хочу, чтобы сегодня ты лёг спать с моей дочерью, – громко произнёс старик, и тени людей закачались вдоль стен, недоумённо завертели головами, задвигали руками. – Так было принято раньше. Хозяин предлагал уважаемому гостю свою жену. У меня давно нет жены, но есть дочери. Ты, юноша, возьми старшую из них.

Эсэ давно не лежал с женщиной. Незадолго до своей гибели отец привёз в селение девушку из чужого улуса и отдал её Эсэ. Якуты считали грехом брать для сына жену из своего и даже из чужого, но ближайшего рода. Богачи старались брать женщин из других улусов или отдалённых наслегов своего улуса. [7] Человек-Сосна не был богатым человеком, но специально отправился в долгое путешествие, чтобы привезти сыну подходящую женщину. Увидев ту, что приглянулась ему самому, он решил, что она понравится и сыну. Шаман не спросил её согласия, не заплатил за неё выкуп, не предупредил никого о своём намерении. Он просто украл её, как крадут бессловесную скотину.

– Теперь у тебя есть жена, – сказал он. – Она понравилась мне, и я увёл её. Она из далёких краёв, так что жена из неё должна получиться славная. Хорошо, когда родство далеко, хорошо, когда вода близко. Не следует брать жён вблизи, хотя бы и чужеродок.

С тех пор у Эсэ была законная жена. Первое время он брал её с собой в походы. Она разжигала ему костёр, ставила шалаш, готовила пищу, ухаживала за лошадьми. Она никогда не вспоминала о том, что была украдена, никогда не сетовала, что в родном доме ей жилось спокойнее и уютнее. Когда Эсэ говорил, она слушала молча. Когда он приказывал, она повиновалась. Человек-Сосна оказался прав: из неё получилась хорошая жена. Но через год пришло время ей рожать, и она не смогла больше сопровождать мужа. Эсэ оставил её в постоянной деревне под присмотром своих тёток, и жена произвела на свет двойню – сына и дочь. Однако семь месяцев спустя дети скончались от чахотки, сама же она, хоть и ослабла от болезни, держалась из последних сил, решив дождаться приезда Эсэ. Он в то время был на промысле, а когда появился, то застал жену совершенно измученной. Она встретил его слабой улыбкой.

– Я ждала тебя, мой муж. Я знала, что не умру, пока не увижу тебя… – Она с трудом шевелила губами; кожа туго обтягивала её выпиравшие скулы. – Я была тебе хорошей женой, несмотря на то что в твоём сердце никогда не находилось тепла для меня. Ты спал со мной, но всегда думал о чём-то своём. Ты не позволял мне проникнуть в твоё сердце. И всё же я постоянно была возле тебя. Когда ты отправлялся на охоту, я сопровождала тебя. Когда ты совершал дерзкие нападения на ясачных людей, я помогала тебе. Ты даже доверял мне твоё ружьё и не боялся, что я оскверню его моим прикосновением. Другие мужчины не разрешают этого своим жёнам, потому как видят в них только рабынь. Ты не похож на других. Ты был строг со мной, но ни разу не поднял на меня руку. Ты особенный человек. Я сравнивала тебя с другими мужчинами постоянно и видела, что ты сильнее и мудрее их, хотя ты моложе многих из них. Я прислушивалась к их речам у костра, и понимала, что они похожи на домашних собак, в то время как ты похож на дикого волка. И я стала гордиться тобой, а затем и полюбила тебя. Жаль, что любовь моя уйдёт вместе со мной. Жаль, что наши дети покинули этот мир, так и не испытав на себе красоту твоей силы. Я хочу, чтобы ты знал: я благодарна твоему отцу за то, что он увёз меня из моего дома и отдал тебе… Теперь, когда я дождалась тебя и сказала тебе всё, что накопилось во мне, я могу спокойно уйти. Мой путь завершён. Прощай. Наступит время, и мы свидимся опять, но не здесь…

Вспомнив эту сцену прощания, Эсэ нахмурился. С тех пор прошло полтора года, но он так и не выбрал новую жену. Нет, он не тосковал по усопшей, никогда не вспоминал её. Однако со смертью жены в душе его произошёл какой-то очередной поворот. Судьба отняла у него отца, затем жену. Должно быть, Покровитель кузнецов показывал этим, что Эсэ не следовало иметь близких родственников. Семейные узы мешали воину. Впрочем, он мог заблуждаться.

Он отогнал набежавшие воспоминания и посмотрел на старика. Тот качнул седой головой и повторил:

– Я хочу, чтобы ты спал сегодня с моей старшей дочерью.

– Спасибо. Мне нужна женщина.

– А мне нужно смелое потомство, юноша. Я не прошу калым за мою дочь. Но прошу, чтобы ты влил в неё своё семя, дабы она родила детей с твоей горячей кровью. Я хочу, чтобы они выросли воинами. И даже если ты будешь редко появляться здесь, считай мою дочь своей женой и воспитывай её детей, как должен воспитывать настоящий воин. Придёт время, и они пойдут за тобой. Как тебя называть, юноша?

– Медведь.

– Человек-Медведь, – с явным удовольствием произнёс старик.

Нары, на которых устроился Эсэ, отгородили на ночь тряпичным навесом, однако Эсэ чувствовал сквозь эту тонкую загородку, как прислушивались к его дыханию все обитатели дома. Их всех влекло происходившее в тёмном углу. Им всем казалось, что вторгшийся столь внезапно в их жизнь юноша-медведь должен был сделать что-то особенное. Им чудилось нечто гигантское, необъятное, таинственное. Они жадно вслушивались. Им хотелось быть там, за занавеской. Но ничего необычного не доносилось до их ушей, Тунгусы слышали только ритмичное, хорошо знакомое всем дыхание самца, смешанное с дыханием самки.

Пришедшая к нему женщина уже знала мужчин и вела себя смело. От неё исходил стойкий запах, и когда тела отодвигались друг от друга для короткого отдыха, этот запах с особой силой окутывал Эсэ. Иногда женщина расслаблялась, изнурённая жадными натисками воина, и бросала руки безвольно, иногда сама приходила в неистовство и тогда начинала бешено стучать о него раскрытыми бёдрами, обливая горячей влагой.

Ночь прошла быстро. Эсэ не отпускал партнёршу до самого утра. Уже при тусклом дневном свете, пробившемся сквозь окно, затянутое мутным рыбьим пузырём, он в последний раз овладел женщиной, глядя ей в глаза. Теперь он мог разглядеть её лицо. Оно было совсем непривлекательным, не соответствовало исходившей от женщины страсти. Но это не огорчило Эсэ. Оросив её промежность напоследок ещё раз, он поднялся и сгрёб свою одежду в охапку.

– Мне нужно омыть себя, – сказал он, выглянув из-за грязной занавески.

– Отец велел, чтобы баня была готова с раннего утра, так что можешь идти, – сказал кто-то из Тунгусов.

***

Берега Лены в том месте, где стоял Олёкминск, чрезвычайно живописны, по обе стороны тянулись густые леса, виднелись нависающие скалы. Селение стояло почти напротив устья реки Олёкма, куда и свернули, продолжив свой путь, оба пароходика. Теперь они медленно пошли вверх по течению, по совершенно незнакомому фарватеру. Ночами температура опускалась настолько низко, что палуба частенько превращалась в ледяной паркет, по которому Иван Селевёрстов никак не мог научиться передвигаться.