– Осудили его?

– Афанасий Поликарпович, царство ему небесное, велел вздёрнуть его на месте. Я прямо у дороги и пристроил его на дубочке, чтобы народу виднее было смотреть.

– Повесили? Как же так? Без суда? – не поверил Иван, но, увидев совершенно спокойные и даже деловито смотревшие на него глаза Белоусова, понял, что с ним не шутили. – Как же так?

– А вот так. – Казак обвёл пальцем вокруг своей шеи и указал рукой вверх.

***

Эсэ оставил в качестве платы за гостеприимство в селении Тунгусов одно из ружей и одну лошадь русских. Рыжую кобылу он взял себе как вьючную. Тунгусы не хотели брать лошадь, отказывались от подарка.

– Ясачные люди спрашивать будут, где взял её, – опустил глаза старик. – Что я скажу им?

– Тогда убей её и пусти на мясо, – ответил Эсэ.

Помимо своей винтовки, висевшей за спиной, у него имелось также двуствольное ружьё с изрядным количеством боеприпасов. Оружие никогда не обременяло Эсэ. Всё это он пристроил поверх тюков на рыжей кобыле.

Две недели минуло с тех пор. С каждым днём становилось заметно холоднее. Но Эсэ не тратил времени на сооружение шалашей, он обходился медвежьей шкурой и заячьей подстилкой, укрываясь с головой и совершенно не ощущая холода. Якут не спешил, но, выросший в тайге и познавший её тайны, он ехал весьма быстро, несмотря на глубокий снег.

Как-то раз до него донёсся издалека звук песни на два голоса. Пели русские. Пели на отдыхе. Мелодия была весёлая, слов же он не разобрал на расстоянии. Смеркалось. Ночь опускалась быстро. По левую руку от него тянулась почти совсем застывшая Олёкма. До того места, откуда можно было поворачивать к перевалу между долиной Олёкмы и долиной Амги, оставалось не более десяти дней, и русские, горланившие песню, могли иметь отношение к интересовавшему Эсэ отряду. Якут двинулся дальше, ориентируясь на голоса. Он не хотел подходить к ним слишком близко, так как не знал, сколько людей сидело подле костра, дым которого он уже учуял. Пели два человека, но могли быть и другие.

Эсэ искал русский отряд, в котором находился сын убийцы Человека-Сосны. Мать-Зверь сказала ему во сне, что отряд будет находиться на перевале между Олёкмой и Амгой, но больше никаких уточнений. Как выглядела жертва Эсэ? Каким образом узнать его?

Перед молодым воином стояла нелёгкая задача. Решив прикончить этого неизвестного ему человека, Эсэ вынужден был уничтожать всех светлокожих людей, которые могли иметь отношение к тому отряду. Знай он нужного ему человека в лицо, он не стал бы убивать всех подряд. Но он никогда не видел свою жертву и не знал имени.

Песня оборвалась, голоса зазвучали спокойнее. В таёжной тишине слышалось теперь даже потрескивание костра. До людей у огня оставалось не более ста метров, Эсэ различал жёлтое мерцание пламени меж древесных стволов. Он мягко соскользнул с седла и взял в руки колчан. Передвигаться следовало очень медленно. Ноги ступали настолько осторожно, что даже снег не хрустел под мягкими подошвами тёплых этэрбэсов. Этэрбэсы были сшиты из оленьей шкуры, а подошва сделана из тюленьей кожи, которую Эсэ постоянно покупал у кочевавших к Ледовитому океану охотников. Эта высокая, как чулки, обувь являлась не только незаменимой защитой от холода, но была также лёгкой и эластичной и не стесняла движений человека.

Эсэ опустился на колени. У костра он разглядел только два человеческих очертания. Чуть подальше стояли три лошади, на снегу лежали тюки. Значит, русских было действительно двое. Две лошади верховые, одна вьючная. Откуда и куда держали они путь?

Эсэ затаился, услышав хруст снега сбоку. Из мглы появился контур третьего человека. Это был Тунгус на лыжах.

– Эй, Сафрон, – позвал один из русских, – хватит снег топтать, садись щи хлебать.

– Моя ставь охрана от волка, – серьёзно ответил Тунгус.

– Чего он там делает?

– Колдует. Всякую ночь ставит какие-то палочки вокруг ночлега, – пояснил второй русский. – Говорит, что знает заговор против волков. Чёрт знает что творится на белом свете…

– Мне довелось видеть раз, как один шаман вылечил русскому охотнику сломанную ногу. Перелом был открытый, крови много, кость торчала. А он набросил шкуру поверх перелома, помял там руками и принялся в бубен стучать и песни петь. Когда шкуру с ноги сбросил, то нога была совсем целёхонька. Это я собственными глазами видел, вот тебе крест!

– Брехня, не верю, – крякнул другой.

– Я тебе верно говорю.

– Пустое. Крестят их, крестят, обращают в нашу веру, а они всё колдовством норовят заняться. Чудной, одно слово, народ. Зачерпни-ка мне ещё чайку. Хорошо, что у нас вдоволь чая.

– Хорошо, что мы скоро доберёмся до Олёкминска. Как ты думаешь, Прохор, сколько людей сбежит от Галкина? Сколько не сдюжит?

– Увидим.

Тунгус прошёл мимо костра и опять углубился в чащу. Он присел на корточки совсем близко от Эсэ и воткнул в снег еловую ветвь. Эсэ плавно поднял лук и натянул тетиву. Смертельная сила сконцентрировалась на кончике длинного металлического наконечника стрелы. Эсэ отпустил пальцы, и тетива напряжённо тренькнула на морозе. Стрела продырявила горло Тунгуса и вылезла на треть своей длины с обратной стороны. Смертельно раненный человек захрипел, но сидевшие у костра люди не услышали ничего или не обратили на хрип внимания. Эсэ перевёл расширившиеся в темноте глаза на огонь. На мгновение ему стало жалко этих беззаботных мужчин, ничего не подозревавших. Им было уютно сидеть перед пламенем. Им было хорошо.