Иван Селевёрстов помаленьку участвовал в третьей группе, хотя в качестве постоянной обязанности вменили ему обустройство метеорологической станции. Иван же не упускал возможности знакомиться с плотницким делом и всё чаще и чаще брал в руки топор.

– Борис! – позвал Галкин. – Белоусов, где же ты?

– Иду, барин.

– Пора бы нам снарядить отрядец к перевалу из долины Олёкмы в долину Амги, – сказал Александр. – Нечего время попусту терять. Ты возьми с собой одного конюха из наших и одного Тонгу в качестве проводника.

– Сколько лошадей брать?

– Ты и конюх верхами и четыре на поклажу, значит, всего шесть, – решил Галкин. – Тонга пойдёт пешком.

– А почему Тунгус пойдёт пешком? – встрял в разговор Селевёрстов.

– Видишь ли, Ваня, этот народ до того привык к ходьбе, проводя всю зиму в передвижениях по тайге на лыжах, что для них пройти пешком сто пятьдесят вёрст – приятное занятие, – пояснил Галкин. – Ну, Белоусов, отправляйся составлять список нужных вещей, а я после гляну, проверю.

Рядом с ними, сидя на ящике из-под товаров, повар занимался стряпнёй для начальства: мыл мясо, рубил котлеты и заводил, как говорили сибиряки, тесто для пресных оладий. Кухня для рабочих была устроена неподалёку от их землянки.

– Жрать охота, – хлопнул себя по животу Галкин. – Что-то сегодня у меня аппетит разгулялся, а ты всё валандаешься. У рабочих, я чую, уже суп на подходе…

Его слова были прерваны донёсшимися издалека непонятными звуками.

– Что за чёрт? – Галкин взял «винчестер» и выпрямился, прислушиваясь.

– Вроде как кто-то сквозь тайгу прёт, – высказался повар, застыв с зажатым в руке разделочным ножом.

– Прёт и не таится, – кивнул Белоусов. – Может, Тонги перекочёвывают?

Через несколько минут между деревьями мелькнули развесистые рога бурого оленя, затем обрисовалась вся его величавая фигура. Олень шёл спокойной, уверенной поступью, иногда останавливаясь и оглядываясь. За ним появились его сородичи, столь же неторопливые и красивые. Вот выбежал телёночек, застыл на месте, подняв мордочку, и тут же бросился обратно в чащу, высоко вскидывая задние ноги. Треск сучьев становился громче, олений храп делался гуще. Вскоре отовсюду в лощину потекли струи громадного оленьего стада. Животные всех мастей и возрастов дружно выходили из тайги.

– Господи, какая красота! – вырвалось у Селевёрстова.

Не прошло и пяти минут, как по всему зимовью рассыпалось сотни полторы животных. Клубы пара заполнили воздух над стоянкой.

– Откуда же они? – не переставал задавать вопросы Иван. – Почему не боятся нас?

– Домашние, – растолковал Белоусов. – Слышь, бубенцами гремят.

Только тут Иван понял, что общий гул, производимый копытами животных, был пронизан звуками бубенчиков и колокольчиков, которые мотались на шеях большинства оленей. На некоторых оленях Селевёрстов заметил большие вьюки. Очень скоро показались и олени с седоками-погонщиками.

– Ха, русский, здравствуй! – приветствовали погонщики рабочих зимовья, спрыгивая с оленей и привязывая их к деревьям. Их широкие лица светились искренней радостью, и не было в них ни малейшего намёка на усталость от длительного перегона.

– А вот и Тонги, – сказал Белоусов, указывая на приехавших Тунгусов, – легки на помине.

Рабочие собрались вокруг погонщиков, говоривших по-русски с грехом пополам, и между ними завязался, несмотря на определённый языковой барьер, оживлённый разговор. Многие из рабочих никогда не видели оленей и теперь с любопытством оглядывали животных с раскидистыми рогами, гладили их, щупали рога и мех. Но особенное внимание привлекла к себе приехавшая девушка-Тунгуска. На вид ей было не более восемнадцати лет, зато стоявший возле неё муж явно приближался годами к шестому десятку.

– Тебя как звать, девка? – смеялись рабочие.

– Алёна, – с улыбкой отвечала девушка, скаля белые зубы, кутая голову в платок и усердно пыхтя курительной трубкой.

– Вишь ты! – смеялись рабочие. – Глаза раскосые, узкие, а имя наше носит!

– Хорошенькая она, – кивнул Галкин, подначив локтем Селевёрстова в бок, – и стройненькая.

– Это она-то стройная? – удивился Иван словам приятеля. – Да она на бочонок похожа. Ты только посмотри на неё.

– Эх ты, гусь столичный. Если бы на тебя столько же одежды навьючить, сколько на ней сейчас, ты бы вообще превратился в колобок. А на лицо она просто красавица, если сравнивать её с большинством Тонгов.

– Саша, почему вы Тунгусов зовёте Тонгами?

– Для простоты. На самом деле они ведь Тонгусы, а не Тунгусы, как принято говорить, – ответил Александр. – Это слово, видно, сочетание якутских слов «тонг», то есть «мёрзлый», и «ус», что означает «род». Якуты называют словом «мёрзлый» всякого человека, кто не умеет говорить по-якутски. Правда, теперь Тонги говорят по-якутски, может быть, даже лучше, чем на своём родном наречии.

– Они мирные или как? Не разбойники? Не опасно ли с ними рядом? – продолжал расспрашивать Иван.

– Теперь-то уж мирные, – крякнул Белоусов из-за плеча Галкина. – Но в былые времена русские с ними сильно рубились. И Якуты давали тут всем жару, и прочие поганые. А сейчас, конечно, они мирные, хотя всё равно дикие. Что же до разбойников, так они среди любого племени встречаются. Разве ж русский человек не берётся от случая к случаю за нож и топор? Помню, лет десять тому объявился возле Галкинского прииска какой-то человек. Рабочие покой потеряли, а конторские служаки особенно. Ни днём, ни ночью нельзя было в одиночку на дорогу выйти. Грабил и убивал, окаянный. Но попался-таки мне…