– Значит, ты не жил здесь никогда? – спросил Эсэ. – И твой отец тоже?

– Мой отец скончался много лет назад. Он всю жизнь провёл перед пылающим камином, любил читать рыцарские романы, носить шёлковый халат и держать возле себя борзую суку. Ты, я полагаю, понятия не имеешь, что такое шёлковый халат и рыцарские романы. Это и не обязательно знать.

– Ни ты, ни твой отец не были здесь. Значит, ты не нужен мне, – сказал Эсэ.

– В каком смысле?

– Я ищу человека, застрелившего моего отца. Вернее, ищу его сына.

– Стало быть, про месть ты говорил серьёзно? – Иван нахмурился. – Я почему-то думал, что ты пошучивал. Юмор у вас тут своеобразный. Получается, что ты… Да, мне пора бы уже свыкнуться с мыслью, что жизнь человеческая в лесу стоит не дороже сухого дерева, а то и дешевле. Но ты… Как такое возможно? Я же видел, как ты с оленем разговаривал… Хорошо, хорошо, не с оленем, а с Матерью звериной, но для меня она всё равно обыкновенный олень или олениха. Если тебя подпускают к себе звери, если ты понимаешь их язык, то разве может внутри тебя жить сила, несущая разрушение и убийство? Не верю.

Эсэ пожал плечами.

– Я не прошу, чтобы мне верили.

Когда Селевёрстов покинул чум, Эсэ тяжело вздохнул. Настроение у него было дурное. Он ничего не помнил из того, что произошло утром, хотя шаманил целенаправленно. Это настораживало его и пугало. Он хотел поговорить с Матерью-Зверем. Он сильно нуждался в таком разговоре, нуждался в подсказке. Но к своему глубочайшему сожалению, Эсэ запомнил только одно: Мать-Зверь сказала ему, что он ошибся и пошёл не по той тропе. Эсэ не понял её слов. Сидя сейчас почти в полной тишине, он пытался припомнить что-нибудь ещё. Ведь не только с этими словами обратилась к нему Мать-Зверь! Она должна была сказать что-то ещё, как-то пояснить. Он сбился с пути? Но где? Когда? Куда теперь идти? Почему Мать-Зверь ничего не объяснила? О чём она говорила? Что ему делать теперь? Уехать ли прямо сегодня с зимовья? Или же начать сию же секунду стрелять во всех подряд? Что ему делать? В чём заключалась ошибка Эсэ? Что имела в виду Мать-Зверь?

***

– Саша! – Иван сел за стол. – Медведь ушёл.

– Он постоянно уходит куда-то, – отмахнулся Галкин. – Я дважды видел, как он на противоположную сторону ходил и сидел неподвижно на горе, думал о чём-то или с духами своими общался. Вот и теперь колдовать куда-нибудь отправился.

– Нет. Я думаю, что он ушёл из-за тебя. Ты же прогнал его вчера, велел убираться прочь.

– Мало ли что я сказал. – Александр что-то записывал в тетрадь. – Проклятые чернила совсем застыли… А что, он лошадей своих увёл?

– Нет, на лыжах ушёл. Куда же в такой снег верхом-то?

– Значит, возвратится. Обиделся, должно быть. А что говорят Тонги?

– Хмурятся. Боятся, что оюн со злым сердцем ушёл, – ответил Иван с расстановкой. – Они думают, что он отправился охотиться. Сам себе пищу добывать будет.

– Значит, и впрямь обиделся, раз из нашего котла есть не хочет. Ну ладно… Время покажет.

– Не учудит он теперь чего-нибудь дрянного? – осторожно спросил Иван.

– Нет, что мы дурного сделали ему? Впрочем, кто его знает? Ты слышал, как он на жизнь смотрит. Лишнего оленя не посмеет завалить, а человека всё же прибьёт, чтобы закон мести исполнить. – Галкин задумался и стукнул, обмакивая стальное перо, о дно чернильницы. – Нет, не будет он вредить нам. Не настолько я задел его.

Минуло три дня. Эсэ не появлялся.

Никому в голову не могло прийти, что он устроился на противоположном берегу Олёкмы в нескольких километрах от зимовья, поставив для себя крохотный шалаш и плотно обложив его снегом. Эсэ не чувствовал себя ни обиженным, ни обозлённым. Он ждал. Галкин намеревался в ближайшие дни отправить к перевалу очередную партию рабочих. Её-то и поджидал Эсэ. Его шалаш стоял чуть в стороне от санного пути, скрытый густыми елями. Эсэ имел прекрасную возможность обозревать окрестности и особенно поворот, из-за которого могли показаться сани, покинувшие зимовье. Никто из провожавших не пошёл бы так далеко, и Эсэ был абсолютно уверен в успехе задуманного дела.

На четвёртый день после того, как он устроился, его глаза уловили далёкое движение, и вскоре из-за белого склона холма выкатила пара саней. Утренний воздух беспокойно двигался, разбрасывая мелкие снежинки и предвещая бурю. Эсэ повесил через плечо сумку с патронами для ружья и винтовки и быстро побежал на лыжах наперерез саням, держась в низине и оставаясь невидимым для путников. Выбрав такую позицию, чтобы стрелять можно было наверняка, он сбросил лыжи и залёг в снегу. С каждой минутой сани приближались, доносился звон бубенцов, даже храп оленей стал различим.

Якут поднялся над сугробом и выстрелил из ружья, свалив оленя и остановив тем самым движение первых саней. В следующую секунду он сделал то же самое со вторыми санями. Бросив ружьё, он схватил винтовку и двумя пулями сразил погонщиков.

– Это же Медведь! – услышал он чей-то голос. – Эй, Миша! Ты рехнулся! Брось палить! Мы же свои, сукин ты сын! Слышишь?

Он увидел, как к нему побежал, размахивая руками, один из рабочих. Остальные распластались на санях, боясь поднять головы. Кто-то громко матерился. Эсэ дотянулся до ружья, уверенными движениями загнал в стволы два новых заряда и добавил недостающие патроны в винтовку.