– Итак, я из рода Брист. И мой отец повторял мне сотни раз: «Эффи (так меня зовут), Эффи, – в этом все дело. Когда Фробен сменил лошадь [31] , Брист уже был дворянином. А когда Лютер сказал «На этом я стою» [32] , так уж наверняка. И думаю, господин Гизгюблер, Инштеттен был совершенно прав, когда уверял меня, что мы с вами будем добрыми друзьями.

Гизгюблер испытывал желание тут же объясниться в любви и просить разрешения, как Сид или еще какой славный герой, сражаться и умереть за нее. Но так как это было невозможно, а его сердце не могло больше выдержать, он встал, отыскал свою шляпу, к счастью оказавшуюся тут же, поцеловал даме руку и, не говоря ни слова, поспешно удалился.

Так прошел для Эффи первый день в Кессине. Инштеттен дал ей еще полнедели на устройство хозяйства и сочинение многочисленных писем. Письма были отправлены в Гоген-Креммен – маме, Гульде, близнецам. Затем начались визиты. Все это время шли такие дожди, что по гостям часто приходилось ездить в крытом экипаже. Когда с городом было покончено, настала очередь поместного дворянства. Большие расстояния требовали больше времени. За день можно было делать не более одного визита. Сперва они посетили Борков в Ротенморе, затем направились в Моргнитц, Даберготц и Крошентин, где побывали у Алеманов, Ячковых и Гразенаббов. Позднее нанесли еще несколько визитов, в том числе старому барону фон Гюльденклее в Папенгагене. Все, кого ей довелось увидеть, произвели на Эффи одинаковое впечатление: посредственные люди с весьма сомнительным радушием. Разговаривая с ней о Бисмарке и кронпринцессе, они, в сущности, были заняты лишь тем, что разглядывали ее туалеты. Некоторые считали их слишком претенциозными для такой юной дамы, другие – слишком скромными для дамы с таким положением в обществе. Во всех них проглядывала берлинская школа: склонность к внешнему лоску и поразительная неуверенность в решении серьезных вопросов.

В Ротенморе у Борков, а также в Моргнитце и Даберготце было решено, что Эффи «заражена рационализмом», а у Гразенаббов в Крошентине ее безапелляционно объявили «атеисткой». Старая госпожа фон Гразенабб, урожденная Штифель фон Штифельштейн, происходящая из южной Германии, сделала робкую попытку зачислить Эффи в «деистки», но Сидония фон Гразенабб, сорокатрехлетняя старая дева, резко вмешалась: «Я говорю тебе, мать, она просто атеистка, ни больше ни меньше». На что старуха, трепетавшая перед дочерью, благоразумно промолчала.

Все турне длилось примерно две недели, и второго декабря поздно вечером Инштеттены вернулись в Кессин из своей последней поездки. С этим, последним, визитом они были у Гюльденклее в Папенгагене, где Инштеттену пришлось выслушивать рассуждения старого Гюльденклее о политике.

– Да, дражайший ландрат, как меняются времена! Прошло всего одно поколение или около этого. Да, тогда тоже было второе декабря, и славный Луи, племянник Наполеона [33] (если только он действительно был племянником Наполеона, а не происходил из совсем другой семьи), – стрелял картечью в эту парижскую чернь. – Да, это можно было ему простить, здесь он знал свое место. Я придерживаюсь той точки зрения, что каждый получает по заслугам. Но когда потом он потерял к нам всякое уважение и в 1870 году вздумал ни с того ни с сего затеять ссору, это, скажу я вам, барон, это нахальство. Ну и всыпали ему за это. Наш старик никому не позволит насмехаться над собою, уж он за нас постоит.

– Да, – вторил Инштеттен. Он был достаточно умен.

чтобы на словах соглашаться с такими филистерскими взглядами. – Герой и завоеватель Саарбрюккена не ведал, что творил. Но не следует судить его так строго. Кто, в конце концов, господин в своем доме? Никто! Я тоже собираюсь передать бразды правления в другие руки. А Луи Наполеон просто оказался куском воска в руках своей католички, или, лучше сказать, иезуитки-жены.

– Воском в руках своей жены, которая ему потом натянула нос. Конечно, Инштеттен, таким он и был. Но неужели из-за этого вы станете его оправдывать? Он осужден и должен быть осужден. Впрочем, еще совсем не доказано, – при этих словах взгляд старика не без страха обратился к его «дражайшей половине», – ? что господство женщины не является благом; но, конечно, женщина должна быть женой. А кем была эта женщина? Она вообще не была женой. В лучшем случае была «дамой». А этим все сказано, потому что слово «дама» почти всегда имеет этакий привкус. Я не хочу говорить о ее связи с еврейским банкиром, ибо я чужд ханжеской добродетели. Но все же у этой Евгении есть что-то от дамы из Вавилона. И если город, в котором она жила, был большим притоном, то и ее можно считать дамой из притона. Я не могу выразиться яснее, – тут он поклонился Эффи, – так как уважаю немецких женщин. Прошу прощения, что вообще затронул при вас этот вопрос.

Разговор продолжался в том же духе. Говорили еще о выборах, Нобилинге [34] и о сельском хозяйстве, И вот наконец Инштеттен и Эффи снова были дома. Перед сном они поболтали с полчаса. Обе служанки спали, потому что было около полуночи.

Инштеттен в коротком домашнем сюртуке и сафьяновых туфлях ходил взад и вперед по комнате. Эффи еще не раздевалась. Веер и перчатки лежали около нее.

– Да, – сказал Инштеттен, прерывая свое хождение. – Этот день нам следовало бы хорошенько отпраздновать, только не знаю как. Сыграть мне, что ли, торжественный марш для тебя, или раскачать акулу под потолком, а может пронести тебя с триумфом через вестибюль? Что-нибудь да надо сделать, ведь сегодня был наш последний визит.

– Слава богу, если это так, – сказала Эффи. – Одно сознание, что мы обрели наконец покой, само по себе праздник. Мне достаточно и поцелуя. Но ты об этом и думать забыл, всю дорогу даже не пошевельнулся и был холоден, как снеговик. И всегда – с неразлучной сигарой!

– Погоди, исправлюсь. Но прежде мне хочется знать, как ты относишься ко всем этим знакомствам и общественным связям. Кто тебе больше всех понравился? Получили ли в твоих глазах Борки перевес над Гразенаббами или наоборот, а может, тебе больше нравится старый Гюльденклее? Ведь все то, что он говорил нам о Евгении, было так благородно и скромно.

– О господин Инштеттен, да вы насмешник! Я узнаю вас с новой стороны.

– Ну если наше поместное дворянство не производит на тебя благоприятного впечатления, то как тебе нравится кессинская городская знать? Как обстоит дело с клубом? Это вопрос жизни и смерти. Я видел недавно, как ты разговаривала с нашим лейтенантом запаса, окружным судьей, маленьким изящным человечком. Этот был бы сносен, откажись он от своего убеждения, будто он одним своим появлением на фланге отбил Ле Бурже [35] ! А его жена! Она считается лучшим игроком в бостон и всегда имеет лучшие фишки. Да, Эффи, как-то пойдут наши дела в Кессине? Приживешься ли ты? Приобретешь ли популярность и обеспечишь ли мне большинство голосов, когда я задумаю попасть в рейхстаг? Или ты стоишь за уединение и хочешь отгородиться от всего кес-синского общества – как городского, так и сельского?