– Ну, читай!

Эффи сорвала облатку и прочла: «Милостивая государыня, высокоуважаемая госпожа баронесса! Разрешите мне присовокупить к моему почтительнейшему приветствию также самую смиренную мою просьбу. В полдень сюда прибывает поездом моя многолетняя добрая приятельница, уроженка нашего славного города Кесси-на – фрейлейн Мариэтта Триппелли. Она пробудет здесь до утра. Семнадцатого она должна быть в Петербурге, чтобы давать там концерты до середины января. Князь Кочуков снова растворяет перед нею двери своего гостеприимного дома. В своей неизменной благосклонности ко мне Триппелли дала мне согласие провести сегодняшний вечер у меня и исполнить несколько песен исключительно по моему выбору (для нее это не представляет затруднений). Не смогли бы Вы, госпожа баронесса, снизойти к моей просьбе пожаловать на этот музыкальный вечер? В семь часов. Ваш господин супруг, на согласие коего я твердо уповаю, поддержит мою почтительнейшую просьбу. На вечере будут присутствовать только пастор Линдеквист, который будет аккомпанировать, и, конечно, вдовствующая госпожа пасторша Триппель. С совершенным почтением. А. Гизгюблер».

– Ну как?.. – спросил Инштеттен. – Да или нет?

– Конечно да! Это меня развлечет. И к тому же я не могу отказать моему милому Гизгюблеру в его первом приглашении.

– Согласен. Итак, Фридрих, скажите Мирамбо (ведь билет принес он?), что мы будем иметь честь прийти.

Когда Фридрих вышел, Эффи спросила:

– Кто это Мирамбо?

– Настоящий Мирамбо – это главарь шайки разбойников в Африке... на озере Танганьика, если ты помнишь по географии. А наш Мирамбо просто собиратель сплетен и управляющий Гизгюблера. Он, по всей вероятности, будет прислуживать сегодня вечером во фраке и перчатках.

Было заметно, что небольшой эпизод с приглашением Гизгюблера благотворно подействовал на Эффи. К ней вернулась значительная часть ее беззаботности. Инштет-тен, со своей стороны, хотел сделать все от него зависящее, чтобы способствовать этой перемене к лучшему в настроении Эффи.

– Я очень рад, что ты так быстро и не раздумывая согласилась со мною. Хочу внести еще одно предложение, чтобы ты совсем успокоилась. У тебя, как мне кажется, еще остался осадок от сегодняшней ночи и от всего, что совершенно излишне для моей Эффи, и ему следует бесследно исчезнуть. Лучшим лекарством против подобных вещей является свежий воздух. Погода сейчас великолепная, бодрящая и в то же время мягкая, ни ветерка. Как ты считаешь, не совершить ли нам прогулку, но не по аллее, а на большое расстояние по снегу, в санях, с бубенцами. В четыре часа мы вернемся. Ты сперва отдохнешь, а затем в семь мы отправимся к Гизгюблеру и послушаем Триппелли.

Эффи взяла его за руку.

– Как ты добр, Геерт, и как снисходителен ко мне! Ведь я вела себя как ребенок; сперва с этим глупым страхом, потом со своим требованием продать дом и, что еще хуже – со своими выдумками по отношению к князю. Ты должен выставить его за дверь – вот смешно! Ведь от него, в конце концов, зависим мы оба, не только ты, но и я. Ты совсем не знаешь, как я честолюбива. Я ведь вышла за тебя замуж из честолюбия. Ну, не делай такое серьезное лицо! Я ведь люблю тебя... Как это говорят, когда, обломав ветку, срывают листья: «От сердца, до боли, превыше всего».

И она радостно рассмеялась.

– Ну а теперь скажи мне, – продолжала она, – куда мы отправимся?

– Я думаю – на вокзал, только окольной дорогой, а затем обратно по шоссе. Там и пообедаем, а еще лучше у Голховского в гостинице «Князь Бисмарк». Помнишь, мы проезжали мимо в день нашего приезда. Подобные визиты никогда не вредны, а потом с позволения Эффи я побеседую со старостой. Он лично не многого стоит. Но хозяйство свое ведет хорошо, а кухню и того лучше. Здесь люди знают толк в еде и напитках!

Разговор этот происходил около одиннадцати часов. А уже в двенадцать Крузе с санями остановился у двери. Эффи уселась в сани. Иоганна хотела принести мех для ног, но Эффи, после всех событий, настолько испытывала потребность в свежем воздухе, что отказалась от всего и прикрылась только двойным пледом.

– Крузе, – сказал Инштеттен, – едем на станцию, где мы с тобой сегодня утром уже были. Пусть люди удивляются, ничего страшного. Мне думается, сначала вот здесь, вдоль аллеи, а потом – налево, к церкви. Пусти-ка лошадей, чтобы к часу дня быть на вокзале.

И они поехали. Над белыми крышами города стояли столбы дыма: ветра почти не было. Крылья мельницы Утпателя медленно вращались. Сани пролетели мимо нее к самому кладбищу. Кусты барбариса, свешиваясь через ограду, задевали Эффи и засыпали снегом ее плед. На другой стороне-дороги виднелось отгороженное место размером не более садовой грядки; в середине его стояла молодая сосна.

– Здесь тоже кто-нибудь погребен? – спросила Эффи.

– Да. Китаец.

Эффи вздрогнула. Она почувствовала словно укол в сердце. Впрочем, у нее хватило сил овладеть собою, и она спросила с притворным спокойствием:

– Наш?

– Да, наш. На приходском кладбище его, конечно, не могли похоронить. Поэтому капитан Томсен, который был как бы его другом, купил этот участок и похоронил его здесь. На могиле поставлен камень с надписью. Все это произошло до моего приезда сюда, но разговоры продолжаются по сей день.

– Значит, что-нибудь с этим связано. Какая-нибудь история. Сегодня утром ты уже намекал на нее. И, в конце концов, лучше, если ты мне все расскажешь. Пока она мне не известна, я, при всех добрых побуждениях, буду жертвой собственной фантазии. Расскажи мне всю правду. Действительность не будет для меня такой мучительной, как моя фантазия.