Инштеттен от души забавлялся этим спором. Пастор Линдеквист обнаруживал явное удовольствие. Однако добрая старая Триппель чувствовала себя по причине развязного тона своей дочери в крайне стесненном положении. Гизгюблер старался замять такой рискованный разговор. Лучшим средством для этого была музыка. Ведь нельзя было предполагать, что Мариэтта будет выбирать песни с нежелательным содержанием, а впрочем, если бы это и случилось, то ее талант был столь велик, что облагородил бы любой смысл.

– Дорогая Мариэтта! – начал Гизгюблер. – Я заказал наш скромный ужин на восемь часов. Таким образом, у нас в распоряжении три четверти часа, если вы, конечно, не предпочтете спеть нам веселую песню за столом или, быть может, когда мы встанем из-за стола...

– О, пожалуйста, Гизгюблер! Вы – эстет. Нет ничего более неэстетичного, чем петь с полным желудком. Кроме того, – и я это знаю – у вас изысканная кухня, вы – гурман. Ужин покажется еще вкуснее, когда покончишь с делами. Сперва искусство, а потом уж ореховое мороженое. Вот правильный порядок вещей.

– Значит, Мариэтта, можно принести вам ноты?

– Принести ноты? Что это значит, Гизгюблер? Насколько я знаю, у вас целые шкафы с нотами. Не могу же я спеть вам всего Бока и Боте [39] . Ноты! Все дело в том – какие ноты, Гизгюблер. А потом, чтобы все было одно к одному – альт...

– Хорошо, я поищу.

И он стал возиться у шкафа, выдвигая один ящик за другим. Между тем Триппелли подвинула свой стул влево и оказалась таким образом рядом с Эффи.

– Любопытно, что он найдет, – сказала она. Эффи немного смутилась.

– Я думаю, что-нибудь о счастье, что-нибудь очень драматичное, – произнесла она робко. – Разрешите мне сказать вам, я вообще удивлена, услышав, что вы – исключительно концертная певица. Мне казалось, ваше призвание – сцена. Ваша внешность, ваша сила, ваш голос... у меня, правда, еще мало опыта... Я знакомилась с музыкой только во время коротких поездок в Берлин, а тогда я была совсем ребенком. Но думаю, что «Орфей», или «Кримгильда», или «Весталка»...

Триппелли, опустив глаза, покачала головой, но не ответила, так как снова появился Гизгюблер с полудюжиной нотных тетрадей. Его приятельница быстро пересмотрела их.

– «Лесной царь» – ба! – сказала она. – «Не журчи, ручеек..." [40] Ну, Гизгюблер, вы просто сурок, вы проспали семь лет. А вот баллады Леве [41] и далеко не самые новые. «Колокола Шпейера»... Ах, эти «бим, бом», они дают дешевый эффект. Все это безвкусно и устарело. Но вот «Рыцарь Олаф», – это пойдет.

Она встала и под аккомпанемент пастора спела «Олафа» – очень бравурно и уверенно, вызвав всеобщие аплодисменты.

Были найдены и другие романтические произведения, кое-что из «Летучего Голландца» и из «Цампы», затем «Мальчик в степи» [42] . Все эти произведения Триппелли исполнила с одинаковой виртуозностью, в то время как Эффи просто онемела и от текста и от музыки.

Разделавшись с «Мальчиком в степи», Триппелли сказала: «Ну, довольно». Это заявление было сделано с такой твердостью, что и у Гизгюблер а, и у его гостей не хватило мужества приставать к ней с дальнейшими просьбами. И меньше всего у Эффи.

– Не могу выразить, как я вам благодарна! – сказала она, когда приятельница Гизгюблера снова села рядом с ней. – Все так прекрасно, так уверенно, так искусно. Но что больше всего удивляет меня, это спокойствие, с которым вы поете. Я так впечатлительна, что, услышав самую безобидную историю о привидениях, вся дрожу и с трудом прихожу в себя. А вы исполняете любые вещи потрясающе и с такой силой, а сами веселы и сохраняете бодрое настроение.

– Да, милостивая государыня, так всегда в искусстве. И прежде всего в театре, от которого я, к счастью, убереглась. Перед искушением сцены я лично неуязвима; это портит репутацию, то есть лучшее, что у нас есть. Впрочем, все притупляется, как меня стократно уверяли мои подруги-актрисы. На сцене отравляют или закалывают, и Ромео шепчет на ухо мертвой Джульетте какую-нибудь пошлость или сует ей в руку любовную записку.

– Это для меня непонятно. Но разрешите поблагодарить вас за таинственное в «Олафе». Уверяю вас, когда я вижу страшный сон, или мне чудятся едва уловимые звуки музыки или танца, а на самом деле ничего нет, или когда кто-то крадется мимо моей постели – я потом целый день сама не своя.

– Да, милостивая государыня, все, о чем вы говорите и что описываете, нечто иное, реальное или имеет долю реальности. Я совершенно не боюсь призрака в балладе. Но призрак, проходящий через комнату, мне так же неприятен, как и другим. В этом наши точки зрения полностью совпадают.