И все шло по-прежнему: сегодня потому, что она ничего не могла изменить в своей жизни, а завтра потому, что уже ничего не хотела менять. Все недозволенное таинственное имело над ней непонятную власть. От природы прямодушная и откровенная, Эффи научилась таить свои мысли, научилась играть. С ужасом она замечала, что от этого ей как будто легче живется. И только в одном отношении она оставалась верной себе: на все она смотрела открытыми глазами, ничего не приукрашивая. Как-то вечером, находясь в своей спальне, она очутилась перед зеркалом. В комнате горела неяркая лампа, в углах притаились тревожные тени. Вдруг по дворе послышался лай. И ей показалось, что у нее за спиной кто-то стоит и пытается заглянуть ей в лицо. Но она быстро опомнилась: «Нет, нет, я знаю, это не он (она невольно взглянула вверх, в сторону комнаты с привидением). На сей раз это другое... Моя совесть... Бедная Эффи, ты погибла!»

Но и дальше все оставалось по-прежнему: сорвавшаяся лавина неудержимо катилась вниз, один день протягивал руку другому.

В середине месяца Инштеттены получили четыре приглашения от знакомых из поместий. Видимо, все четыре семейства, с которыми они главным образом поддерживали отношения, заранее договорились о последовательности устраиваемых вечеринок: первый бал давали Борки, за Борками Гразенаббы и Флемминги, а завершала эту вереницу празднеств, следовавших одно за другим ровно через неделю, семья Гюльденклее. Все четыре приглашения были получены в один день, видимо, специально хотели подчеркнуть ту тесную дружбу, которая связывала эти семьи.

– Геерт, а я не поеду. Ты заранее извинись за меня, сошлись, пожалуй, на то, что я вот уже несколько недель прохожу курс лечения.

Инштеттен рассмеялся.

– Курс лечения! Мне сослаться на твое лечение?! Ну, хорошо, это предлог, а причина в том, что тебе просто не хочется ехать?

– Ну, не совсем! В этом гораздо больше правды, чем ты думаешь. Ты же сам все время хотел, чтобы я обратилась к врачу. Я так и сделала, а теперь, думаю, надо выполнять его предписания. Наш добрый доктор нашел у меня малокровие. Странно, но ничего не поделаешь! Я теперь, как ты знаешь, пью ежедневно железо... А потом: стоит мне на минутку представить себе обед, скажем у Борков, где наверняка подадут какой-нибудь зельц или заливного угря, как мне становится дурно, я чувствую, что умираю. Надеюсь, ты не будешь настаивать, чтобы твоя Эффи... Правда, иногда мне кажется...

– Прошу тебя, Эффи, не надо!..

– Впрочем, знаешь, тут есть одно достоинство – я буду тебя каждый раз провожать скажем до мельницы, или до кладбища, или даже до развилки в лесу, там, где у перекрестка начинается дорога на Моргениц. А потом я сойду и побреду через дюны домой. Там всегда лучше всего.

Инштеттен согласился. И когда через три дня подали экипаж, Эффи села и прокатилась вместе с мужем до леса.

– А теперь останови. Ты поедешь налево, а я пойду сначала направо на берег, а потом через питомник домой. Это, правда, не близко, но и не особенно далеко. Доктор Ганнеманн мне все время твердит: «Самое главное – движенье. Движенье и свежий воздух». Я начинаю понимать, что он, в сущности, прав. Передавай всем привет, только Сидонии не надо.

И вот раз в неделю Эффи доезжала с мужем до развилки в лесу. В остальное время она тоже старалась соблюдать советы врача. Не проходило дня без того, чтобы она не совершила предписанной прогулки, отправляясь обычно в послеобеденное время, когда Инштеттен занимался газетами. Погода стояла чудесная, воздух был мягкий и свежий, а зимнее небо все в облаках.; Эффи обычно уходила одна, но перед уходом напоминала Розвите:

– Я пойду сейчас вниз по шоссе, потом поверну направо. Буду ждать тебя на площади с каруселью, приходи туда за мной. Домой мы вернемся березовой рощей или через Рипербан. Но Приходи только в том случае, если Аннхен заснет, а не заснет, тогда пошли мне Иоганну. Впрочем, не надо, не заблужусь и одна.

В первый день Розвита довольно быстро нашла свою госпожу. Эффи отдыхала на скамейке, тянувшейся вдоль длинного деревянного склада, и рассматривала невысокое старинное здание, находившееся напротив, желтое, с выкрашенными в черный цвет массивными балками. Здесь была закусочная, куда небогатые горожане заходили выпить кружку пива или сыграть свое соло. Было еще довольно светло, но в окнах уже горели огни,, освещая сугробы у дома и несколько деревьев в стороне.

– – Смотри, как красиво, Розвита!

Это повторялось в течение нескольких дней. Но по-, том Розвита уже почти никогда не находила свою госпожу ни на площади с каруселью, ни на скамейке у склада.

Когда же, вернувшись домой, она входила в прихожую, навстречу ей шла Эффи и говорила:

– Где ты только пропадаешь, Розвита? Я ведь давно уже дома.

Так проходили недели. Дело с гусарами из-за трудностей, чинимых городскими властями, можно сказать, провалилось. Но поскольку переговоры официально еще не закончились и даже возобновились, теперь уже в более высокой инстанции – в штабе корпуса, Крампа-са вызвали неожиданно в Штеттин, чтобы послушать его мнение в связи с этим вопросом. Оттуда он на второй день прислал Инштеттену записку: «Пардон, Инштеттен, я вынужден был уехать по-французски, все произошло неожиданно быстро. Впрочем, постараюсь затянуть это дело подольше: ведь так приятно хоть изредка вырваться. Передайте привет Вашей супруге, с ее стороны я всегда встречал самый любезный прием!»

Инштеттен прочитал эту записку Эффи. Она осталась спокойной, только сказала, немного помолчав:

– Вот и хорошо.

– Что ты имеешь в виду?

– Да то, что Крампас уехал. Вечно он рассказывает одни и те же истории. Когда вернется, хоть в первое время послушаем что-нибудь новое.

Инштеттен внимательно посмотрел на жену, но ничего не заметил, и его подозрения улеглись.

– Я ведь тоже собираюсь уехать, – сказал он немного спустя, – и даже в Берлин. Тогда, наверное, и у меня будут новости. Я же знаю, милая Эффи любит все новое, ей скучно в нашем добром старом Кессине. Так вот, в Берлине я пробуду дней восемь или девять. Не бойся тут без меня. Этот... наверху... не появится... А если вдруг и надумает, у тебя теперь есть Розвита и Ролло.