— Отец Мак-Кечни — необычный священник.

— Почему вы так говорите?

— Он очень добр. И потому необычен.

Габриэль нахмурился.

— Английские священники иные?

— Они жестоки. — Как только слово сорвалось у нее с языка, она сразу же почувствовала себя виноватой, что скопом соединила всех служителей Божьих с теми немногими бессердечными, которых знала. — Некоторые, возможно, добры, — поспешила добавить она, — я уверена, что среди них есть хорошие люди, которые не считают женщин последними существами в любви Бога.

— Последними — в чем?

— В любви Бога, — повторила Джоанна и распрямила плечи, но головы не подняла. — Вы должны знать, Габриэль, что я в сложных отношениях с церковью.

Она говорила так, словно каялась в страшном преступлении.

— А почему так, Джоанна?

— Я бунтовщица, — прошептала она.

Он улыбнулся. Ей показалось, он решил, что она с ним шутит.

— Я бунтовщица, — повторила она. — Я верю не во все, чему учит церковь.

— Например? — спросил он.

— Я не верю, что Господь любит женщин меньше, чем волов.

Габриэль никогда не слышал ничего более нелепого.

— Кто же вам сказал… Она прервала его:

— Епископ Холвик любил повторять, что по иерархии, установленной Господом, женщина стоит после волов и она должна об этом всегда помнить. Он говорил, что, если я не выучусь истинному смирению и покорности, я никогда не почию вместе с ангелами.

— Этот епископ был вашим исповедником?

— Одно время, — ответила она. — Из-за важного положения Рольфа. Он накладывал много разных покаяний.

Габриэль вдруг ощутил весь пережитый некогда ею страх. Он наклонился и положил руку ей на плечо. Она вздрогнула.

— Расскажи об этих покаяниях, — приказал он. Она покачала головой. Ей было тяжело говорить.

— Когда же Алекс приедет домой?

Он понял, что она умышленно переменила тему, и решил позволить ей делать то, что ей хочется. Его жена была исполнена странной тревоги. По тому, как она сейчас сжимала и разжимала руки, он догадался, что епископ Холвик возглавлял список ее прежних несчастий.

— Алекс вернется домой, когда будет закончена стена, — ответил он. — Вчера вы уже спрашивали меня об этом. Разве вы забыли мой ответ?

— Может статься, я вновь спрошу вас об этом завтра.

— Зачем?

— Сын должен жить с отцом. Разве он счастлив в семье родичей матери? Зачем вы поручили этим людям заботу о нем? Такой маленький ребенок нуждается в привязанности отца.

Да она просто оскорбляет его подобными вопросами! Габриэль, впрочем, не считал, что она это делает намеренно. По ее лицу было видно, что она обеспокоена участью мальчика.

— Алекс рассказал бы мне, если бы с ним дурно обходились.

Она сильно потрясла головой, протестуя:

— Нет, он может не рассказать вам об этом. Он будет просто молча страдать.

— Зачем же ему страдать молча?

— Потому, что он стыдится. Возможно, он думает, что сделал что-то дурное и заслуживает жестокого обращения. Привезите его домой, Габриэль. Ведь он наш сын.

Габриэль притянул ее к себе, усадил на колени и приподнял ее голову за подбородок. Он долго смотрел на нее, пытаясь понять, что творится в ее голове.

— Хорошо, я привезу его домой погостить.

— Когда же?

— На следующей неделе. Я спрошу у него, как с ним обходились и не чувствовал ли он себя несчастным.

Она хотела что-то возразить, но он прикрыл ей рот рукой.

— И Алекс скажет мне правду, — прибавил он более твердым голосом, когда она все же осмелилась покачать головой. — А теперь я хочу, чтобы вы ответили мне на один вопрос, Джоанна.

Он убрал руку, дождался согласного кивка и спросил:

— А сколько вы сами страдали молча?

— Вы неверно меня поняли. — Она отстранилась от него. — У меня было чудесное детство, нежные и любящие родители. Отец умер три года назад. На мой взгляд, ему всегда не хватало какой-то суровости.

— А мать?

— Теперь она совсем одна. Знаете, я никогда не согласилась бы приехать сюда, если бы Николас не обещал присматривать за ней. Он преданный сын.

— Вероятно, вы часто виделись с родителями, покуда были замужем за бароном, но отсюда до вашей матушки слишком большое расстояние, чтобы видеться с ней чаще, чем один раз в год.