– Красивое имя, громкая фамилия, - похвалил Вася, вручая карточку.
– Не говоря о прочих бесспорных достоинствах... Не родственница ли пресловутой лихоборской особы?

Он так и сказал - пресловутой, словно вычитал это слово из книги.

– Дочка, - скромно подтвердил Дымшиц.

– Это хорошо, когда дочка, - игриво пошутил Вася и, раззявившись, засмотрелся на Анжелку навроде того ротвейлера.
– Добро пожаловать, дорогая Анжела...

– Мог бы обойтись без подробностей, - сказала Анжелка, когда они садились в машину.

– Ничего, тут можно, - успокоил Дымшиц.
– Тут ты в общем потоке, привыкай.

Они поехали на Вавилова, в пустую двухэтажную студию друга-фотографа, улетевшего на неделю в Париж. Дымшиц по-хозяйски уверенно управился с замками, позвонил в управление охраны и назвал код - студия стояла на сигнализации, потом показал Анжелке костюмерную, фотолабораторию, мощный ветродуй-вентилятор и хитрые механизмы подсветки. На втором этаже обнаружилась между прочим ванна-джакузи, вмонтированная в подиум прямо в комнате отдыха, а вровень с подиумом - недвусмысленного вида совершенно круглый диван, на котором можно было барахтаться по кругу, играя в минутную и часовую стрелки. Дымшиц нашел холодильник, в холодильнике - водку, соки, банку маслин; Анжелка наполнила ванну, хряпнула полстакана водки, разделась и полезла в кипящую, брызжущую преломленным светом воду. Дымшиц, в очередной раз задетый грубоватой бесчувственностью ее манер, пристроился рядом, на подиуме, взгрустнул, выпил водки, затем не выдержал и полез в ванну - мускулистый, волосатый, широкоплечий, - а пакетик с презервативом отверг, забросил куда-то за диван.

Потом ей стало тошно и муторно то ли от водки, то ли от резкого, густого запаха спермы. Дымшиц раздобыл в костюмерной халаты - один банный, простенький, другой синий с драконами, настоящий китайский, - она запахнулась в драконы и плюхнулась на диван, а Тимофей Михайлович ходил в коротком халатике, пил водку, плевался косточками маслин, смотрел на Анжелку и чесал бороду.

– Что-то не так, да?
– спросил он.
– Мне показалось, душа моя, что...

– Пардон, - буркнула Анжелка и метнулась в туалет не столько по тошноте, сколько из острого желания закрыться и побыть в одиночестве.

В туалете, по счастью, обнаружилась душевая кабина и приличный шампунь; она когтями отскребла кожу, вымыла голову, потом вернулась.

– Извини, - сказала она.
– Я, кажется, перебрала с водкой.

– Тебе нехорошо?

– Уже лучше. А ты, Тимоша, в этом халатике очень трогательный, - она хихикнула, - очень такой сексапил, только борода торчит. Давай поменяемся.

Анжелка накинула махровый халатик, а Тимофей Михайлович, облачившись в полыхающий огненными драконами халат, еще больше раздался в плечах, плеснул себе еще водки и грозным чернобородым карлой присел на диван перед наложницей.

– Похоже, ты у нас просто не до конца растаможенная, а?
– спросил он, оскалив крепкие белые зубы.

– Это как?
– не сразу сообразила она.
– Непротраханная, что ли? Очень даже возможно. А нечего было, между прочим, - она обиженно надула губки, - нечего было выбрасывать презерватив. Мне без него страшно. И непривычно.

– А с ним, надо полагать, привычно и нестрашно, - развеселился Тимофей Михайлович.
– Тогда позволь, на правах старого друга, задать нескромный вопрос: у тебя кто-нибудь есть, кроме меня? Из мужчин, я разумею...

– Пока нет, - сказала Анжелка.

– Но ведь были, так?

– Ты давишь на меня своим интеллектом, Дымшиц, - съязвила она.
– Был один солидный дядечка, лидер независимых профсоюзов, отдыхал со мной прошлым летом в "Морском прибое" - то со мной, то на мне, замучался отдыхать. А еще один мальчик позапрошлым летом в Артеке...

– Понятно, - сказал Дымшиц.
– И как?

– А никак, - честно ответила Анжелка, подумала и добавила: - Так себе. Сам видишь, как.

Тимофей Михайлович ухнул в себя стакан водки, задумчиво пососал маслинку и оглянулся на емкости:

– Как бы мне, елы-палы, не закрутиться с этим делом...

– Наверное, я какая-то не такая, - сказала Анжелка.
– Бесчувственная, наверное.

– Ты что, ни разу не кончала со своими боссами-пионерами?

– Почему не кончала, очень даже кончала. Только не с ними.

Дымшиц посмотрел, вздохнул и сказал:

– Я тебя внимательно слушаю, душа моя. Я, можно сказать, весь внимание.

Анжелка разлеглась на боку и, поигрывая полой халатика, стала рассказывать, одновременно забавляясь реакцией Дымшица: он внимательно слушал, однако на каждый разлет полы реагировал с четкостью автомата - взгляд послушно упирался в пах, а зрачки суживались, словно включался дополнительный источник света.

Первый и единственный раз она кончила осенью девяносто первого года, когда училась в девятом классе. Ей нужны были зимние сапоги, и мама по старой памяти отправила Анжелку в "Петровский пассаж", к знакомому товароведу: "Найдешь, сказала она, - на третьем этаже Нину Васильевну, она тебе подберет". Анжелка пошла, выбрала, поблагодарила Нину Васильевну, запихнула обувную коробку в пакет и пошла бродить по обшарпанному, пораженному мерзостью запустения пассажу. Был самый пик агонии госторговли. Через месяц пассаж закрывался на реконструкцию, склады опорожнялись, выбрасывая на полки залежалый товар в "комплекте" с остатками дефицита, и толпы покупателей во главе с перекупщицами, смуглыми фиксатыми тетками в пуховых платках, осатанело штурмовали прилавки. В одной из секций, закрытой для приема товара, сгружали модные прозрачные зонты-кабинки. Анжелка, подглядев в щелочку, прилипла к стеклянной двери - она давно о таком мечтала, - а вокруг постепенно скопилась толпа, прижало - не продохнуть, потом дверь подалась, и бабы с визгами, криками, бранью ринулись внутрь. Анжелку щепкой прибило к прилавку, прижало пахом, возило и терло по прилавку напором обезумевших женщин - она кричала и ругалась, как все, а потом замолчала, закусила губу, молча протягивала продавщице деньги, наблюдая себя как бы со стороны или сверху, словно ее затоптали еще на входе - в паху сладкозвучно ныл колокольчик, до зонтиков было рукой подать, вокруг пыхтели, стонали, умоляли, давили, а колокольчик в паху щекотно дребезжал, заунывно гудел, набухал звонами, куполами, звездами, потом ухнул вниз и взорвался горячим медом. Анжелка почувствовала себя арфой, стянутой вибрирующей струной позвоночника: она сладко зазвучала внутри себя, промычав снаружи, и наконец-то смогла привлечь внимание продавщицы...