– Никогда не думал, что доживу до такого! – воскликнул Подбельский. – Десятилетия мира и тут такое! Похищение дочери императора Алексея! При его отце такого бы точно не случилось, но там и ситуация была другая.

Профессор принялся рассказывать о годах, очевидно, его молодости. Страна крепка и сейчас, говорил он, но чувствуется, что императорской семье не хватает твердой руки. Глава государства не так силен, как его отец, супруга – болезненна. Вся надежда на младшего сына, потому что старшая дочь занимается делами, конечно же, но на несколько уровней ниже.

Он рассказывал и такие вещи, которые я не очень понимал, потому что ни дня не провел в высшем обществе. Но в целом картина складывалась достаточно благополучная. Мне хотелось спросить у профессора, почему же в таком добропорядочном обществе возникло нечто подобное.

Но решил, что он может дать ответ только со своего академического опыта и лучше спрашивать у Павла, который описывал ту же ситуацию более реально. Правда, и выглядела она мрачнее.

Музыка играла громко, но через отдельные, приглушенные моменты или паузы в соло гитары или барабанов, прорывались всхлипы и короткие вскрики. Тянулась уже пятая композиция, но шпион все еще не поднимался.

Мы с профессором сидели молча, в ожидании результата. Наконец, когда проигрыватель воткнул следующий альбом, Трубецкой вышел из подвала, вытирая остатки крови с предплечий. В остальном же он был на удивление чист.

– Идем, – позвал он меня с собой, – тебе тоже надо это услышать.

Я спустился за ним в подвал. Полотно, прежде белоснежное, разве что с пятнами от травы, теперь багровело брызгами крови, а кое-где и подтеками. Я вздрогнул от увиденного.

Мне почему-то совершенно не хотелось смотреть на человека, которого скрывала от меня такая занавеска. Но Трубецкой был настойчив и мне пришлось сделать еще один шаг, прежде чем вздрогнуть.

Тяжелый металлический запах крови висел в воздухе. Митрий сидел на стуле. Прочная веревка опутывала его ноги, удерживала руки за спиной и, в довершение всего, на шею была накинута петля.

Эта часть хитроумными скользящими узлами соединялась с узлами на ногах, так что пленник всегда должен был оставаться в напряжении: либо с запрокинутой головой и сдавленной шеей, либо с придавленными к ножкам стула ногами. Страдала больше всего шея.

При нашем появлении в движение пришли только глаза. На залитом кровью лице белки смотрелись пугающе контрастно. Он приоткрыл рот, но сжатое веревкой горло не пропускало воздух и Митрий только булькнул.

– Тяжело быть героем? – спросил Трубецкой, а потом резанул веревку на его руках.

Пленник сразу же дернулся, потом снова, закатил глаза и уже начал наклоняться, но Павел быстро схватил его за волосы и побил по щекам тыльной стороной ладони. В глазах Митрия снова появилось осмысленное выражение.

– В аду тебе гореть, имперская шавка, – прошепелявил он. Мне показалось, что в его рту не хватает нескольких зубов. – И щенка своего притащил? На меня полюбоваться? Ха-а! – он осклабился и его окровавленное лицо приняло действительно жуткое выражение какой-то неестественной маски.

Настала моя очередь вздрогнуть. Я подумал, что тот укол «аспидом» – сущий пустяк в сравнении с тем, что Павел сделал с этим парнем. Он, тем временем, размашисто саданул его по лицу небольшой деревянной дощечкой, украсив полотно еще одним веером кровяных брызг.

– Я это должен был услышать? – спросил я, когда немного пришел в себя

– Ты повторишь или мне еще тебя украсить? – и, не дожидаясь ответа, Павел ловко перехватил свое орудие и снова нанес несильный удар.

Меня не очень интересовали пыточные инструменты, но я испытал искреннее удивление от того, что одна простая дощечка оставляет после себя подобный эффект. Митрий, сплюнув на пол, хрипло выдохнул:

– Недолго вам еще осталось. Совсем недолго.

– Зачем вам принцесса, повтори!

Пленник взвыл, затем расплылся в усмешке, закашлялся и снова плюнул. Мимо таза, который и без того был вымазан темно-красной жидкостью.

– Ты спросил, тяжело ли быть героем? – он резко схватил левой рукой правую, выволок ее, как безжизненную плеть, из-за спины. Его лицо при этом перекосилось, но он молча уложил руку себе на колени в неестественном сгибе. – Полюбуйся, что сделают с тобой, когда ты станешь неугодным.

На руке не хватало двух пальцев и алела она от пролитой крови ничуть не меньше, чем и лицо.