И плащ Ты потеряешь Твой.

Для взора Твоего, похоже,

моя щека – родное ложе;

других искать себе дороже.

И взору Твоему негоже

упасть на камни мостовой.

Вдруг без меня умрешь Ты, Боже?

Ты в саже на печи соседом

Святой Руси слывешь давно,

а знать лишь времени дано;

Ты в хоре вечностей неведом,

и существо Твое темно.

Ты жалуешься, как в опале,

и вещи тяготишь Ты, Зов;

Ты слог, трепещущий в хорале,

чтоб раздаваться, как вначале,

и грянуть мощью голосов,

учить иначе не готов;

Ты не обласкан чередою

красот, и, значит, все равно

Тебе, хоть взыскан Ты страдою;

с Твоей мужицкой бородою

и в ходе вечностей темно.

Юному брату

Вчера в смятенье, мальчик, ты затих;

вся кровь твоя перечит заблужденью;

ты предпочел блаженство наслажденью;

для разных чувств ты строен, как жених;

стыдливость – вот невеста среди них.

Для вожделенья ты среди желанных,

льнет нагота издалека нежней

средь бледных ликов на иконах странных

в мерцании чужих огней;

а сколько змей, соблазнов окаянных,

клубится в зарослях багряных,

там, в жилах, барабанный бой слышней.

Наедине с тобой твоя тревога;

своих же рук страшись ты, недотрога;

на помощь чудом волю призови,

и в сумерках, тогда, быть может, Бога

услышишь ты в темнеющей крови.

Юному брату

А ты молись, молись, как Тот велел,

Кто Сам смятение преодолел

и написал в достоинстве пречистом

в просторном храме, царственно лучистом,

строй образов, сияющих ассистом,

а красота с мечом, и с ней ты цел.

Ты – учит Он – Мой настоящий дух;

тебе внимаю бережно и строго;

в Моей крови, где шорохов так много,

томление; к томленью ты не глух.

Моя суровость, нежный пыл тая,

длит нашу жизнь в спасительной тени,

там, где впервые мы с тобой одни,

ты, страсть Моя;

твоя девичья стать

имеет свойство Мне напоминать

Мою соседку в блекнувшем хитоне;

со Мной ты говорил за Мной в погоне,

а благодать

Моя на дальнем склоне.

В молчаньи тоже гимн возможен.

Мою с Тобой постигнув связь,

кажусь великим, но ничтожен

склоняющийся, возносясь.

Из преклоняющих колени

вещей Ты выделил меня.

Я, пастырь в мире отдалений,

степями в сторону селений

гоню стада на склоне дня.

За ними следом я весь век,

идущий гулкими мостами,

и лишь над потными хребтами

угадывается ночлег.

Подобен страже неустанной

Твой голос, Бог, с моей осанной.

Ты создал мир и пробудил.

Ничто пылало жгучей раной;

ее Ты миром охладил.

Так исцеляемся и мы.

Пьют времена среди загадок

жар смертоносных лихорадок,

восстановив миропорядок

для нас в спокойном пульсе тьмы.

Ничто – подобье простыни.

Собой прикрыли мы прорехи,

а Ты перерастаешь вехи,

сияя в собственной тени.

Тихо накладывают руки

вне времени на города,

где нищета сулит разлуки,

где нет имен, и нет науки

именовать, но навсегда

имя Твое – не просто звуки,

а благодатная страда.

Есть лишь молитвы, и собою

мы подтверждаем правду рук,

творящих с нашею резьбою

с мольбою нашей, с молотьбою,

с Твоей зиждительной борьбою

благочестивый наш досуг.

Разнообразные утраты

озвучивает время вдруг;

мы вечной древностью богаты;

Бог одевает бородатый

хламидой нас, как добрый друг.