Я подумал, что у Париса, в общем, и не было хороших вариантов выбора. Кому бы из богинь он ни отдал предложенное Эридой яблоко раздора, война всё равно бы началась. Просто обиженку стала бы строить из себя другая бессмертная, и она бы сделала первый ход, только и всего. А дальше любая военная партия, как и в шахматах, развивается уже по избитому сценарию, ведь количество годных дебютов, увы, довольно ограниченно. В любом случае, в споры бессмертных лучше не лезть, ибо сам попадёшь под раздачу, как это и случилось в итоге и с Ахиллом, и с Гектором, и с Парисом. Не хотел бы я быть на их месте.

Изобилующий метафорами текст был сложным, и я задремал, как только нервяк от посещения главврача отпустил. Когда я проснулся, я был в палате уже не один. Видимо, пока я спал, ко мне подселили ещё одного паренька призывного возраста. Болезненно худощавый, чернявый, с застывшим выражением страдания на лице. Если у меня проблема была в том, что переживания вгоняли меня в ступор и оцепенение, то этот тип, кажется, был чрезмерно расторможенным. В носках без тапочек он тихо семенил по комнате взад-вперёд, останавливался перед окном и внимательно всматривался куда-то вдаль. Потом шарахался от него, как будто желая остаться незамеченным, и снова начинал ходить туда-сюда. Сделав несколько кругов, он снова подходил к окну, опирался ладонями на подоконник, щурился, пытаясь рассмотреть что-то, важное только для него, и опять отшатывался назад, после чего цикл повторялся. Моё присутствие он игнорировал напрочь, тотально пребывая в своём мирке.

Вот умеет же человек правильно изображать сумасшествие! – мысленно позавидовал я, и в этот момент он внезапно сел на койку и посмотрел на меня, будто услышав мою мысль.

– Прыкро. Завтра сепары повернуться в мисто, – сказал он. – Я нэ повынэн тут буты. Цэ помылка 1 .

– Откуда ты знаешь? – поинтересовался я, обрадовавшись, что у меня появился собеседник.

– Я мольфар, – пояснил он.

Про мольфаров я слышал немного, говорят это могущественные полуязыческие колдуны, живущие в Карпатских горах. Молва приписывает им управление погодой и целительство. Парень совершенно был не похож на образ мольфара из кино и литературы, но что-то такое, магическое, в нём и, правда, угадывалось.

– Здоровски, – одобрил я. – А как мольфары узнают такие вещи?

Он недобро глянул на меня исподлобья.

– Ты й сам знаешь.

– Если бы знал, не спрашивал бы.

Он криво ухмыльнулся:

– Знаешь. Просто боишься.

– Боюсь? Чего?

Он встал с койки и придвинулся ко мне так близко, что я почувствовал его дыхание:

– Нэ чого, а кого.

Его рука медленно стала подниматься, описав дугу над плечом, после чего его палец указал на какую-то точку за окном.

Я проследил за ним, но ничего не заметил, разве что, может, дрожание разогретого воздуха. Он явно ждал моей реакции, но я передёрнул плечами, показывая, что не понимаю, о чём он говорит.

Его рука безвольно упала назад.

Он как-то затравленно забился в угол койки, словно его недавние действия отняли у него последние силы.

– Тебе плохо? – спросил я. – Может врача позвать?

Он замотал головой. Посидев немного в скорченной позе, он немного успокоился – как будто внутренне примирился с чем-то.

– Воно выришило мэнэ забраты 2 , – прошептал он.

– Кто?

Он, почему-то, долго раздумывал, перед тем как ответить.

– Ты впэвнэный, що хочешь побачиты 3 ?

Дальше я совершил свою главную ошибку в жизни. Или это было бинго. Я не знаю. Тут зависит от того, как посмотреть. В общем, я кивнул.

Мольфар, или кто бы он ни был, встал и крадучись, словно за ним следят, подобрался ко мне, потянул свои длинные артистические пальцы, коснулся футболки на груди, будто ощупывая, а затем неожиданно со всей силы вонзил палец в мою уже вполне затянувшуюся ранку. Я вскрикнул больше от неожиданности, чем от боли, и хотел оттолкнуть его, но он и сам уже попятился назад, в облюбованный им угол, отвернулся от меня и погрузился в какое-то бормотание со стонами. Кажется, он шептал, что сожалеет.

– Больной, что ли! – я покрутил пальцем у виска, и осмотрел место его прикосновения. Сквозь ткань стала просачиваться кровь. Сначала крупное пятно, прямо на месте где он повредил корку, а затем проступил какой-то миндалевидный ореол вокруг, так что отпечаток стал напоминать рисунок глаза. Мне стало как-то нехорошо. Вроде и боль уже прошла, да она и не была сильной. И крови-то вытекло совсем немного. Но после его прикосновения в теле проснулась какая-то дрожь, словно озноб, забегали мурашки, поднялись волоски на коже. А в ранке стало чувствоваться неприятное биение, словно бы там образовался какой-то альтернативный источник пульса.

Чтобы как-то прервать ощущение дискомфорта, я вышел вон и побрёл к раковине, застирать кровавый след. Не знаю, что я делал не так, но, несмотря на то, что я два раза его намыливал, толком избавиться от крови не удалось, отпечаток остался, только стал более размытым. Сдавшись, я вернулся в палату, зашёл вполоборота, аккуратно притворив дверь, развернулся, и увидел, что окно приоткрыто, внутри гуляет сильный сквозняк, а под окном в неудобном положении, будто держа корпус на весу, неподвижно сидит на корточках мольфар. Потом глаза привыкли к солнцу, и я понял, что он удавил себя длинным шнуром, который приспособил для этого к пеньку прута от решётки на подоконнике. На его лице застыла хитрая улыбка, будто бы ему удалось ловко обвести кого-то вокруг пальца.