Я чувствовал вину за то, что они попали под раздачу из-за меня. Но ни утешать, ни просить прощения я толком не умею, всегда только ещё хуже получается. Поэтому я просто посидел с ними, дёрнул с батей рюмку и как мог, объяснился. Думал, он будет, как обычно, сквозь зубы меня поучать, но он только кивнул, как-то скорбно сжав губы. Кажется, он меня понял. Возможно, после пережитого и сам был близок к тому, чтобы присоединиться к ополченцам. В общем, мы примирились. Мать я успокоил тем, что буду просто помогать в штабе, и ни в каких боевых действиях принимать участие не собираюсь. По словам Мигулина, мне ещё и какое-никакое денежное довольствие полагается – а это в сложившейся ситуации совсем не лишнее. Да и вообще. Надо же мне было найти себе применение, пока в стране неразбериха, а с учёбой полный туман.

В общем, к Дыру я попал только ближе к обеду, чем вызвал его явное неудовольствие. Он, оказывается, ждал только меня, чтобы вместе выдвигаться за город. Мы выехали в сторону респираторного завода, когда-то функционировавшего, но заброшенного. Впрочем, его частично растасканный на стройматериалы остов был вполне пригоден для создания укрепсооружений, прикрывавших въезд в город с севера и запада, в точке сходившихся здесь просёлочных дорог. Необходимость оборудования укрепа была вполне оправданной: АТО, объявленная властями, постепенно набирала обороты, и карательные рейды воинских формирований и добровольческих батальонов против сил донбасского ополчения становились всё более ожесточёнными.

Конец ознакомительного фрагмента.