— Ладно, — помешкав пару мгновений, я решительно прикладываю ключ к замку домофона. — Давай поднимемся, а то у меня уже руки отваливаются.

— Блин, извини, — спохватывается Дима, и еще до того, как я успеваю среагировать, забирает из моих рук пакеты с гостинцами. — Совсем голова не соображает.

Может быть, стоит перестать пить, — мысленно иронизирую я, чтобы растравить в себе злость, гаснущую с каждым мгновением. Этот процесс совершенно мне не подвластен: такой Дима — вежливый, немного смущающийся и обходительный, слишком хорошо мне знаком. Именно эти качества в нем и пленили меня в свое время. Его такие естественные надежность и положительность.

Мы заходим в подъезд, поднимаемся на лифте до моего этажа. У меня даже мелькает мысль пригласить его войти, но в последний момент я себя останавливаю. Адиль ушел из моей квартиры не более суток назад, и как ни в чем не бывало приводить туда Диму, пусть и для простого разговора, будет неправильно.

Дима аккуратно прислоняет пакеты к стене на лестничной клетке, переминается с ноги на ногу. Я же вдруг думаю о том, насколько непросто двоим создать свой доверительный мир, и как легко в одночасье, можно его просрать. Просрать — это слово Адиля. Я стараюсь избегать подобных грубостей, но за неделю все же от него заразилась.

— Капюшон может быть снимешь, — не удержавшись, комментирую я. — В подъезде не холодно.

Дима опускает ладонь себе на макушку, будто действительно собирается скинуть капюшон, но потом вдруг натягивает его еще глубже.

— Да мне он не мешает.

Интуиция начинает сигнализировать о том, что здесь что-то не так, и заставляет внимательнее вглядываться в лицо, покрытое тенью.

— Что случилось? Покажи.

Даже на расстоянии в метр я чувствую его внутреннюю борьбу и неловкость. Интуиция уже не просто подает тревожные сигналы: она визжит сиреной. Хочется топнуть ногой и рявкнуть «Да ответь уже наконец!»

С беззвучным вздохом Дима медленно опускает капюшон и смотрит мне в глаза. Я же шокировано разглядываю пожелтевшие синяки под его глазами, рассеченную переносицу и выраженный отек под скулой.

— Не хотел, чтобы ты видела это позорище.

— Что это? — хрипло переспрашиваю я, хотя ответ уже назойливо ввинчивается в сознание.

— Можешь догадаться наверное. Я не поэтому приехал, не думай. И не для того чтобы кого-то обвинять. Мне на утро так паршиво было, что я самого себя измолотить был готов…

Дима делает неуловимое движение, будто желая приблизиться, но в итоге отступает назад. Его лицо кривится то ли от стыда, то ли боли.

— Пиздец я дурак, Даш. Не знаю, что в тот день было у меня в башке. Я всю неделю на нервяке был, поэтому видимо… Еще напился, а потом он приперся… Ты не думай, я не пытаюсь найти себе оправдания… Просто как-то объяснить, что ли, хочу… Хотя и сам до сих пор не могу понять. Как будто не я был — такое ощущение.

Мне хочется опереться о подоконник или о стену, чтобы колени не подкосились под тяжестью размножающихся мыслей. Это Адиль… Адиль, которого я просила не трогать Диму, в очередной раз наплевал на мои просьбы и измордовал его до неузнаваемости.

— У тебя сотрясение? — шепотом переспрашиваю я. — Ты поэтому не за рулем?

Дима отводит глаза. Нет, он не играет. Ему действительно неловко.

— Я в больницу не ездил, чтобы с ментами не приходилось связываться, но сотрясение наверное есть. Голова странная. Сейчас лучше уже. Я неделю дома валялся и витамины пил, — Он слабо улыбается, отчего отек на его щеке становится еще заметнее. — Ты как-то говорила, что при сотрясении нужно магний Б6 употреблять. Так вот, он реально помогает.

Я не знаю куда смотреть и о чем думать. В голове на повторе стучит: Адиль избил Диму… Не просто поставил ему пару синяков, а избил до сотрясения.

— Даш, я серьезно не поэтому пришел. По фиг с этими ссадинами. До свадьбы заживет.

Издав горький смешок, Дима снова накидывает капюшон себе на голову, чем заставляет мое сердце пронзительно заныть. Сейчас он снова передо мной как на ладони: понятный, честный и очень уязвимый.

— А для чего ты тогда пришел? — тихо и совсем без обвинений спрашиваю я. — У тебя целые сутки были, чтобы хотя бы поинтересоваться жива ли я и не отморозила ли себе ступни. Ты выкинул меня зимой в подъезд без обуви, денег и телефона. Если бы не сосед, я бы шла по снегу в босиком.

— Я знал, что ты меня слышать не захочешь. — Смолкнув, он шумно втягивает воздух, словно ему требуется усилие, чтобы продолжать говорить. — Мне так херово было, Даш, ты не представляешь. Ты же знаешь меня… Знаешь, какой я… Что я так себя не веду. Я места себе не находил и поэтому Робсону позвонил с просьбой к тебе заехать.

Я впиваюсь глазами в тень под капюшоном. Так это он обо всем рассказал Роберту? Дима, а не Ксюша?

— Я приехал попросить прощения. Так как я себя повел — так мужики себя не ведут, и я это признаю. Если бы мог отмотать все назад — я бы это сделал. Наверное, надо было дать себе время побыть с той… новостью и не торопиться. Но мне так хреново стало, когда я представил свою жизнь без тебя. Как будто свет выключили, клянусь. Было на помешательство похоже. Я просто хотел, чтобы ты во чтобы ни то стало осталась со мной рядом… Надо было приходить к тебе со взвешенным решением.