— Не унесла же?

— Нет, конечно. У меня двойное шифрование. Но это я теперь знаю, что все на месте. Проверил первым делом. Да и, если б унесла… Толку мало, сам знаешь. Флешка не откроется без отпечатка пальца. Но суть не в этом. Суть в том, что у меня под носом сидела девка, чуть было не обокравшая меня! И вполне способная обокрасть! Бомба, блять, замедленного действия! И притащил ее сюда мой сын! Который не просто мой сын! Он еще и при такой должности, что просто страшно становится на наше УСБ! Феерический проеб! И, возможно, не один, да, сынок? Что мне с этим делать всем?

— Во-первых, сесть обратно в кресло. Сейчас вызову тетю Валю, она тебе нитроглицерина даст.

Вик в самом деле выглянул из кабинета и отдал распоряжение.

Вернулся, с удовлетворением посмотрел на отца, усевшегося в кресло, прикурил. Дождался экономку с лекарством и водой.

Закрыл за ней дверь.

И сел обратно на стул.

— Ну а теперь по-порядку. Во-первых, Александра — официально завербованный агент, негласник, и ты своими действиями сорвал мою операцию.

Полюбовался на вытянувшееся лицо отца.

— Еще воды выпей. Во-вторых, про Козла, флешки и заказ на тебя я знаю давно, как ты понимаешь. Ты действовал грубо, взял Козла, причем, скорее всего по теме, не относящейся к моим разработкам. Я его у тебя забираю, кстати. Сегодня будет запрос официально. В-третьих и последних. Ни сейчас, ни когда-либо вообще свою личную жизнь я с тобой обсуждать не буду. А сейчас распорядись освободить моего, незаконно и безосновательно задержанного агента.

— То есть, ты ведешь служебное расследование, одним из фигурантов которого является твой отец, и не считаешь нужным ему об этом сообщить? — хрипло спросил отец.

Вик только глянул красноречиво. И генерал замолчал. Понятное дело, что бред. Конечно, не сообщил.

Когда это УСБ отчитывалось о своих делах кому-либо, кроме непосредственного начальства?

Генерал побарабанил по столу пальцами, выругался. Затем набрал номер и отдал краткий приказ.

С отвращением бросил трубку на стол, уставился на сына тяжелым взглядом.

Вик, больше не собираясь задерживаться, встал и шагнул к двери.

— Шпионку свою утешать рванул?

— Я, кажется, уже говорил, что свою личную жизнь с кем бы то ни было обсуждать не собираюсь. И с тобой в том числе. Всего хорошего.

Вик вышел, аккуратно прикрыв дверь и сбежал по лестнице вниз.

И не слышал тихо сказанного вслед: «Вырос, волчонок».

С удовлетворением и даже восхищением сказанного.

Вода льется на нас сверху, обволакивает прозрачным коконом. Душистая пена пузырьками стекает по груди, и я ловлю жадный взгляд, отслеживающий это.

Мой подполковник прижимает меня к кафельной плитке душевой, держит на весу, легко-легко, словно я пушинка. И мерно, жестко вбивается в податливую распаренную плоть. От каждого такого удара я всхлипываю, и периодически он ловит мои всхлипы губами, проникает напористым языком в рот, словно съесть хочет.

Руки Виктора бешено сжимают бедра, заставляя сильнее обхватывать его ногами, глаза жуткие и черные. Ни грамма привычной синевы.

Мой подполковник сейчас, как никогда, похож на зверя, дикого, жестокого, жадного до меня.

Это одновременно и заводит и пугает.

Он всяким был со мной.

Нахальным, холодным, отстраненным, жестоким, нежным, властным… Всяким. Но только не таким. Это новая грань. Новое в наших непростых отношениях. И бог знает, нравится такое мне или нет.

Я не могу сейчас определиться. Он не дает. Просто не позволяет опомниться, задуматься, хоть немного прийти в себя от шока.

Гладит, прижимает, целует, обволакивает своим телом, словно хочет закрыть от всего мира. Словно хочет… Сберечь. Как берегут самое главное, самое драгоценное. То, что от опасности прикрывают в первую очередь. Собой.

Это понимание, осознание бьет в самый центр груди, заставляет недоуменно расшириться зрачки. Я смотрю на своего любовника, в его невозможно красивое, невозможно жесткое сейчас лицо, и меня накрывает. Неожиданно и мощно. Я выгибаюсь, цепляюсь за крепкие мокрые плечи, жалобно шепчу что-то бессвязное, не отрывая взгляда от его глаз.

Я прошу помощи. Опять. Опять!

И он помогает. Ускоряется, начиная двигаться настолько сильно, что спина моя елозит по кафелю вверх и вниз, пар туманит голову, горло забивает даже не крик, а прямо таки вой. Все внутри сжимается, пульсирует бешено и ритмично.

И нет, я не кончаю.

Потому что так не кончают.

Так — улетают с этой гребанной планеты, прочь. Рассыпаются на миллионы звездных осколков.

Которые потом, конечно, можно собрать. Но вот результат не факт, что будет первоначальным.