— Алексей Юрьевич, — Евдокия появилась неотвратимая и непреклонная, как валькирия из скандинавских саг, как дух Возмездия… — детям собираться пора.

Киваю и поднимаюсь со скамьи в беседке, дети тянутся за мной, как привязанные.

— … я индеец с плювательной трубкой! — прыгает вокруг меня Лёвочка Ильич, пытаясь демонстрировать мастерство, меткость и прочие важные качества индейского воина. Он прекрасно знает слово «сарбакан», но есть у мальчика чутьё на Слово, и «плювательная трубка» в контексте его новых умений вполне уместно.

Под взглядом горничной семейства Сабуровых мальчик стухает и приходит в себя. Евдокию он не боится, но уважает, как и почти все здешние мальчишки. Дело не в какой-то суровости обычной в общем-то женщины, а в ореоле легенды.

Она вдова матроса, погибшего в Русско-Японскую, и сама участвовала в обороне Порт-Артура, будучи сестрой милосердия. Но георгиевскую медаль людская молва упорно приписывает не добросовестному труду в госпиталях, а тому, что она якобы поднимала бойцов в штыковые атаки.

У Евдокии двое детей, живущих с родителями погибшего мужа в маленьком городке на Волге, небольшая пенсия и льготы. Не от государства, как можно было бы ожидать, а от общества военных моряков, благодаря которым её старший сын имеет возможность обучаться в прогимназии.

Льготы эти каким-то боком связаны с Дмитрием Олеговичем, за что она очень ему благодарна. Евдокия давно могла бы найти себе «партию» или место получше, но боится, что сын потеряет «льготы» и держится за Сабуровых, как за спасательный круг.

В общем, вроде как благодетели, но как по мне, благодеяния их с небольшой червоточинкой. Не знаю, как правильно сформулировать… но как по мне, горничная многократно отработала оказанное благодеяние.

Впрочем, им видней… Лезть в чужие взаимоотношения и поднимать пролетариат на борьбу с угнетателями я точно не собираюсь! Да и вообще, в этом времени многое по-другому.

Высшие слои общества имеют привычку подгребать под себя людей разными (и не всегда корректными) способами, Сабуровы на фоне многих и многих просто душки. Этакие отголоски феодализма и крепостного права, когда лакей со слезами на глазах целует барину ручку, живёт его интересами и счастлив отголосками чужого счастья. Впрочем, не лезу…

Детей растащили по квартирам, а я поднялся наверх вместе с Младшим, дабы погрузиться в эпицентр Хаоса. Ольга Николаевна была везде и повсюду, командуя Архипом и мужем. Бравый капитан второго ранга подчинялся ей с видимым удовольствием, что выше моего понимания… а он ещё и подмигивает!

— Боже… — стенала хозяйка дома, держась за виски с видом великомученицы, — какой пикник, если невозможно достать обычных лобстеров?

— Пироги с голубями готовы! — вылетев из кухни, отрапортовала хозяйке Евдокия, на что получила милостивый кивок.

— Бараньи лопатки, ветчина, жареная птица… — ставила галочки Ольга Николаевна.

— … пледы, зонты, ракетки для бадминтона, — вторила ей Люба, возбуждённая репетицией будущего семейного счастья.

— Экипажи уже подъехали, — доложил запыхавшийся Архип, — так что прикажете?

— Боже… — томно простонала Ольга Николаевна, аристократическим жестом прикасаясь к вискам тонкими пальцами, — за что мне всё это?

Поезд наш, составленный из полутора десятков экипажей, фаэтонов, чёрт знает каких шарабанов, двух авто и нескольких велосипедов, напомнил мне провинциальную цирковую труппу. Не хватало только учёных собак…

… а мартышек с успехом заменяли дети, восторженнолазавшие по тюкам и ящикам, бегающие между экипажей и возбуждённо переговаривающиеся голосами, которые стали ещё писклявей.

— … Любовь Юрьевна, — раскланивается молодой мичман, проходящий мимо с каким-то тюком, — прекрасно выглядите.

— Ах, оставьте…

— Жужа, кто-нибудь видел мою Жужу!? — суетилась между экипажей пожилая, смутно знакомая дама в сопровождении верной горничной, — Жуженька, девочка моя, иди к мамочке!

Пикник предстоит так называемый «дикий», то бишь не в специально арендуемом месте, оборудованным по здешним понятиям весьма комфортно. Прислуги на таком пикнике тоже не полагается, всё их участие заключается в подготовке к выезду, ну и в последующей чистке ковров и одежды, подсчёту серебра и тарелок, уничтожение части продуктов, привезённых назад.

— Алексей Юрьевич, — небрежно раскланивается со мной Еропкина, весьма провинциальным образом демонстрируя своё нерасположение.

— Александра Георгиевна, — кланяюсь ответно вполне светски, не отвечая на выпад, — рад вас видеть, прекрасно выглядите.

— Не могу сказать о вас так, Алексей Юрьевич, — язвит дама. Но вид у неё такой… почти сочувствующий, так что как бы и «не считается».

— Увы, — склоняю голову, — превратности судьбы.

Но покаяния и раскаяния на моей физиономии нет и следа, так что дама удалилась, не слишком довольная общением. По-видимому, она не оставляла надежду каким-то образом подавить меня, и продавить таки идею «рыцаря печального образа» в моём лице, вздыхающего по «даме сердца», выглядывающей из окошка доходного дома в Саратове.