– Артюх-х!
– слышал он позади хрипящий зов, задыхался и прыгал всё быстрее, подобрав полы, зажимая палочку подмышкой.

– Кривой! Захарыч!

Тиунов по звуку понял, что Вавила далеко, на минутку остановился, отдышался и сошёл с моста на песок слободы, - песок хватал его за ступни, тянул куда-то вниз, а тяжёлая, густая тьма ночи давила глаза.

Бурмистров, накричавшись до надсады в горле, иззяб, несколько отрезвел и обиженно проворчал:

– Ушёл, кривой дьявол. Хорошо!

Он быстро начал шагать посредине моста, доски хлюпали под ногами, и вдруг остановился, думая:

"А если он в воду упал?"

Подошёл к перилам, заглянул в чёрную, блестящую полосу под ногами, покачал головой.

– У-у!

И, махнув рукою, запел:

Мырамы-орное твоё личико

И - ах, да поцелуем я ль ожгу...

– Ушёл, кривой! Пренебрегаешь?
– ворчал он, прерывая песню.

Эх, и без тебя я, моя милая,

Вовсе жить на свете - нет, не могу!

В памяти Бурмистрова мигали жадные глаза горожан, все они смотрели на него снизу вверх, и было в них что-то подобное огонькам восковых свеч в церкви пред образом. Играло в груди человека долгожданное чувство, опьяняя, усиливало тоскливую жажду суеты, шума, движения людей...

Он шлёпал ногами по холодному песку и хотя почти совсем отрезвел, но кричал, махал руками и, нарочно распуская мускулы, качался под ветром из стороны в сторону, как гибкий прут.

Кое-где в окнах слободы ещё горел огонь. "Фелицатин раишко" возвышался над хижинами слобожан тёмной кучей, точно стог сена над кочковатым полем. И во тьму не проникало из окон дома ни одной полоски света.

"Пойду к ней, к милой Глаше, другу!
– решил Бурмистров, вдруг согретый изнутри.
– Расскажу ей всё. Кто, кроме неё, меня любит? Кривая собака убежала..."

Он безнадёжно махнул рукой и, глядя на воеводинский дом, соображал:

"Никого нет. Попрятались все".

Когда Вавила подошёл к воротам, встречу ему, как всегда, поднялся Четыхер, но сегодня он встал против калитки и загородил её.

– Пропускай, ну!
– грубо сказал Вавила.

– Занята Глашка, - ответил Четыхер.

– Врёшь?

Дворник промолчал.

– Ведь никого нет?

– Стало быть - есть.

Препятствие возбуждало Бурмистрова. Он всем телом вспомнил мягкую, тёплую постель и вздрогнул от холода.

– Жуков, что ли?
– угрюмо спросил он.

И вдруг ему показалось, что Четыхер смеётся; он присмотрелся - плечи квадратного человека дрожали и голова тоже тряслась.

– Ты чего?
– заревел он и, забыв, что дворник сильнее его, взмахнул туго сжатым кулаком. Но запястье его руки очутилось в крепких пальцах Четыхера.

– Ну-ка, не бесись, не ори, дурак!
– спокойно и как будто даже весело сказал Кузьма Петрович.
– Ты погоди-ка. Я пущу тебя, пёс с тобой! Ну только уговор: там у неё Девушкин...

– Кто?
– спросил Вавила, выдернув руку и отшатнувшись.

– Ну - кто! Говорю - Девушкин Семён.

– Симка?
– повторил Бурмистров и до горла налился холодным изумлением.

– Ежели ты его тронешь, - вразумительно говорил Четыхер,- гляди плохо тебе будет от меня! Для прилику, для страха - ударь его раз, ну два, только - слабо! Слышь? А Глашку - хорошенько, её вздуй как надо, она сама дерётся! По холодной-то морде её, зверюгу! А - Сёмку - тихо! Ну, ступай!

Он отворил калитку, но Бурмистров стоял перед нею, точно связанный, наклоня голову и спрятав руки за спину.

– Ну-ка, иди!
– сказал Четыхер, подталкивая его.

Он высоко поднял ногу, как разбитая лошадь, ступил и во двор и, добравшись в темноте до крыльца, сел на мокрую лестницу и задумался.

"Милый ты мой, одинокий ты мой!" - вспомнились ему певучие причитания Лодки.

Нехорошее, обессиливающее волнение, наполняя грудь, кружило голову, руки дрожали, и было тошно.

"Врёт Четыхер!
– заставил он себя подумать.
– Врёт!"

Он мысленно поставил рядом с Лодкой неуклюжего парня, уродливого и смешного, потом себя - красавца и силача, которого все боятся.

"Чай, не колдун Симка?" - вяло подумал Бурмистров, стиснув зубы, вспомнив пустые глаза Симы.

Вавила тряхнул головой, встал и пошёл наверх, сильно топая ногами по ступеням, дёргая перила, чтобы они скрипели, кашляя и вообще стараясь возможно больше и грознее шуметь. Остановясь у двери, он пнул в неё ногой, громко говоря: