И только когда Барофиль улегся на парящей в воздухе гравикровати, индисские графемы на него подействовали. Его тело охватил сильный жар, он чувствовал себя как будто в аду, на ум пришел образ огненного креста. Он долго корчился на кровати, не в силах унять невыносимую боль, разлившуюся в конечностях, животе, позвоночнике, голове. Он решил, что настал его последний час, внутри него восстал хор воплей — сверлящих, режущих, кромсающих; словно все несчастные, которых Барофиль послал на смерть — карантинцы Северного Террариума в Анжоре, жрецы древних религий Ут-Гена, жерзалемяне, дама Сибрит и все остальные — вернулись из запредельных далей, чтобы мучить его. Рокот голосов невероятно возвысился, и с ним чувство жжения. По щекам муффия покатились кровавые слезы, усеивая пурпурными цветами его облеган, рясу, шелковое покрывало, мраморные плитки. И вот, когда он окончательно собрался погрузиться в ничто, шум, жар и боль внезапно утихли, и в восстановившейся тишине его внутреннего храма отозвалась эхом тонкая вибрация, освежающая, как утренний бриз.

С того момента Барофиль обрел уверенность — интуитивную уверенность, неподвластную сомнениям, которые время от времени одолевали его, — что двенадцать символов Индды воздвигли непреодолимый барьер против скаитских инквизиторов, стирателей или ментальных убийц. Он задавался вопросом, а не прибег ли к такой же защите его предшественник, Барофиль Двадцать Четвертый — ведь никто, даже близкие, не мог проникнуть в истинные намерения прежнего Непогрешимого Пастыря. Пользовался ли бывший «тиран Венисии», преследуя свои цели, колдовскими приемами? Какими ментальными чарами он заставил своего преемника Фрасиста Богха выбрать имя Барофиль — слово, которое ныне стало символом распутства и извращений во всех мирах империи Ангов?

Муффий чувствовал, что его с коварным стариком, правившим до него Церковью, связывают скрытые узы. На эту гипотезу работала частичная амнезия, очень похожая на стирание: он никак не мог вспомнить, что делал или говорил в последние часы перед смертью Барофиля Двадцать Четвертого. Дело было не во сне — он бы вспомнил знакомые движения перед сном или неприятное ощущение мгновенного пробуждения, — но в настоящей черной дыре, непрозрачной пустоте, в которую ему не удавалось проникнуть.

Он оставил при себе мыслехранителей, чтобы не вызывать подозрений у недоброжелателей, хотя и был защищен от ментальных атак. Муффий решил завести личного секретаря (даже если это означало подкрепить слухи, упорно обвинявшие его в гомосексуализме) — как полностью открытый ум, через который он мог бы сливать врагам дезинформацию. Его выбор пал на Адамана Муралла, чей тщедушный силуэт в сине-зеленом приметил посреди красно-пурпурного моря кардиналов. Не без сожалений он использовал своего молодого земляка как ментальную наживку, поскольку искренне ценил его красноречие и чувство юмора, но посчитал необходимым наладить со своим конфидентом эмоциональную связь, чтобы придать убедительность своей уловке. И, оценив реакцию клюнувших на нее будущих противников из числа кардиналов и придворных, Барофиль констатировал, что ход увенчался успехом.

Пока недруги муффия строили догадки, он регулярно посещал потайную комнату с запретной библиотекой, просматривал фильмокнигу Крейца, впитывал его Слово, пролистывал другие, не столь интересные труды, изучал индисские графемы исцеления. Его внутренний голос объявлялся лишь эпизодически и не сообщал ничего нового, как будто решил впредь довольствоваться повторами своих инструкций.

Параллельно с этими занятиями, отнимавшими у него изрядную часть вторых ночей, Барофиль ежедневно ходил с Адаманом Мураллом в подземную камеру, где лежали в витринах четыре криогенизированных тела. Вблизи прозрачных саркофагов его захватывал неуправляемый прилив чувств, доводя до грани экстаза. Не в силах дать подобной экзальтации внятного объяснения, он предполагал, однако, что она как-то соотносится с долгими часами, проведенными в тайной комнате библиотеки. Эти лица и недвижные тела связаны со Словом Крейца, с графемами Индды нематериальным плетением, которого он все еще не мог постичь.

Сенешаль Гаркот согласился передоверить ему четверых Воителей Безмолвия, но настолько далеко, чтобы передать ему заодно их криокоды (химические комбинации ДНК каждого из замороженных и криопрепаратов), заходить не поспешил. Бальзамировщики церкви раздели тела, вымыли их, ввели красящую жидкость, чтобы восстановить нормальный телесный оттенок, поместили их в саркофаги при низкой температуре, но, лишенные необходимых кодов, не смогли вернуть крио к жизни.

Барофиль Двадцать пятый попытался прибрать себе драгоценные образцы, взятые из тел через несколько часов после криогенизации. Глава имперского Междупола [5] в ответ заявил, что эти предметы подпадают под предмет внутренней безопасности империи Ангов, и что поэтому выдать их церковной власти нет возможности.

Служба первого утра заканчивалась.

Она не планировалась как служба стирания — один из тех ежемесячных ритуалов, выдуманных викариями, во время которых скаиты проникали наугад в разумы верующих, чтобы насадить там — по официальной версии — семена Истинной Веры, и чтобы — согласно слухам — внедрить в них программы страсти, ненависти, беспомощности или безумия. Поговаривали, что женщина, которая входила в храм влюбленной в одного мужчину, могла выйти увлеченная другим, что некий вполне здоровый психически мужчина внезапно обнаружил, что ему ампутировали весомую долю умственного потенциала, а другого неожиданно охватило неудержимое желание обесчестить своего лучшего друга, что, наконец, еще один мужчина, сияя улыбкой и сгорая от вожделения, пал к ногам женщины, которую задушил на следующий день… Говорилось, что придворные тратят половину своего времени, подкупая стирателей, а другую половину — страдая от последствий.

Муффий предполагал, что скаиты пользовались этими службами, чтобы вносить и другие изменения в умы, которые им заказывали стирать — тонкие изменения в целях, известных только им. Изменения, которым он пока был не в состоянии противостоять. Он всего лишь приоткрыл дверцу, ему следовало узнать больше — в секретной комнате библиотеки или у спящих воителей безмолвия.

В нефе отзвучала песнь благодарения. Выстроившись в линию перед алтарем, трое священников свершили ритуальное благословение, и задние пролеты начали неторопливо пустеть. Лучи Розового Рубина окрасили в багряный цвет завитки благовонных курений вокруг капителей столбов. Сверху в стене раскрылся большой воздушный шлюз; он обнажил проход, поглотивший императорскую ложу. По другую его сторону, на террасе, ожидали десять ударных авиеток императорского эскорта и подразделение наемников-притивов, назначенных на роль телохранителей.

После того, как территорию главного храма, покинули в свой черед кардиналы и послушники из хора, муффий с бортовой консоли запрограммировал маршрут собственной ложи. Ложа пролетела поверх пустых скамеек, в конце центрального прохода свернула и плавно скользнула в темное устье, открывшееся справа от огромных врат.

Этой ночью, спустившись в библиотеку, муффий не мог избавиться от ощущения слежки, и это притом, что он отослал Адамана Муралла, прочих своих секретарей, послушников, стражу из приближенных викариев, своих кардиналов, мыслехранителей, заперся на два оборота в своих апартаментах, вступил в один из многочисленных секретных проходов, ведущих из его комнаты, и беспрепятственно добрался до вестибюля библиотеки. Он остановился посреди огромной залы, пустующей в этот час, прислушался, поводил лазерным пучком фонаря по окружающей тьме, но не заметил чужого присутствия, движения либо подозрительного шума. Муффий пожал плечами: он не забывал сменять коды магнитных замков всех дверей, которыми проходил. Он избегал всякой беспечности: от жизни в атмосфере постоянной подозрительности и недоверия его понемногу одолевала паранойя.