Он продолжил свой путь.

Внутри него отчетливо зазвучал голос — и указал ему иное направление, отличающееся от уже привычного. С бешено колотящимся сердцем Барофиль последовал новым инструкциям; вместо того, чтобы свернуть налево, он продолжал идти прямо сквозь комнатки со стенными стеллажами и вступил в череду извилистых и крутых галерей. Галереи складывались в безнадежно запутанный лабиринт, но он ориентировался в них без малейшего колебания. Кое-какие проходы были частично перегорожены каменными и земляными осыпями, а иногда ему приходилось перешагивать через лужи с черной водой. Он спрашивал себя, не обманывал ли его голос, не играет ли с ним навязчивая телепатическая иллюзия.

Он не обращал внимания на поскрипывание, которое улавливал краем уха позади себя: в фундаментах зданий водились стаи кошкокрыс, подземных грызунов Сиракузы, и не было никаких причин, по которым епископскому дворцу следовало бы стать исключением из правила.

Муффий прошагал почти километр подземной кишкой, идущей сквозь брюхо Венисии. Каменные опоры сменились изглоданными червями балками, которые, хоть и были обработаны химическими консервантами, опасно прогибались под весом земли. Сквозило что-то пугающее и абсурдное в этой ночной прогулке, но голос продолжал подгонять его в том же направлении. Подкатывала, словно тошнота, неудержимая тревога, и, чтобы не повернуть назад, ему пришлось призвать резервы воли, о которых он и сам не подозревал. Скачущий луч его фонаря лизал влажные стены, спугивая прячущиеся в расщелинах серые тени.

Наконец муффий добрался до грузной деревянной двери, изъеденной влажностью, как и балки, но снабженной новехоньким магнитным замком, который требовал набора цифровой комбинации. Как и в тот первый раз, когда перед ним появилась низенькая дверь секретной комнаты, голос прошептал ему серию из девяти цифр, которую Барофиль набрал на клавиатуре, врезанной в металлическую перекладину. Створка двери скользнула по направляющим и открылся сводчатый подвал, оставшийся еще от первоначального фундамента дворца.

Войдя, Барофиль обвел лучом фонаря неровные стенам и земляной пол. На плоской каменной плите муффий обнаружил шаровой головизор, высотой сантиметров сорок, и маленькую черную трубку — кодопослание, которое он вставил в отверстие для воспроизведения голозаписей.

Сфера налилась светом, из внутреннего микропроектора постепенно выплыло морщинистое личико в обрамлении белого капюшона, все из углов и резких линий. Появление Барофиля Двадцать четвертого, этого грозного старика, упорно пытавшегося манипулировать наследниками своей власти из невозможных потусторонних миров, не сильно удивило его преемника. Возможно, это воскресение в голографическом шаре даст ответы на его вопросы.

Морщинистые губы Барофиля Двадцать Четвертого дернулись, и из динамика, встроенного в основание сферического головизора, зазвучал его знакомый надтреснутый и кислый голос.

— Я пришел из вечности (где надеюсь упокоиться с миром, пусть и сам в это не верю), чтобы обратиться к моему преемнику. Ты ли это, кого я жду, мой дорогой Фрасист? Если так, то мой замысел post mortem определенно окончился успехом. В противном случае все человечество обречено раствориться в небытии. Если особа, включившая это кодопослание, — не бывший кардинал Фрасист Богх, я прошу ее именем всего самого святого немедленно приостановить воспроизведение, и привести сюда нынешнего муффия церкви Крейца, Барофиля Двадцать пятого — в том случае, если последний еще не скончался. Сейчас я выдержу минуту молчания, чтобы помочь моему неведомому собеседнику принять правильное решение…

Прежний Непогрешимый Пастырь замолчал и уставился в объектив голографического диктофона. Лишь горящие, как угли, темные глаза свидетельствовали в его пергаментном лице о жизни.

— Что ж, мой дорогой Фрасист — по оптимистичности моей натуры стану придерживаться этого варианта, — оправдывают ли твои ожидания первые месяцы понтификата? Возьму на себя смелость «тыкать» тебе, потому что, хоть в этом вопросе нет прецедента, полагаю, что между муффиями это дело обыкновенное! Если ты добрался досюда, значит, к этому моменту ты уже выстоял против покушений, кардинальских протестов и попыток стирания. Из всего моего затянувшегося пребывания в дольних мирах я сожалею только о том, что не увидел ошарашенных кардиналов и придворных, когда объявили о твоем избрании! Возможно, я уже нагляделся на них из миров горних, но не могу поделиться с тобою своими впечатлениями… Давай перейдем к сути дела. Если у меня впереди целая вечность, то твое время, напротив, сочтено. Знай же, что голос, который завел тебя в этот островок тьмы, вовсе не, увы тебе! какое-то проявление божественной воли Крейца, а серия подсознательных импульсов, излучаемых магнитной пластиной с подкожным автоимплантатом. Пластиной, которую я сам установил тебе под солнечное сплетение во время нашей последней беседы. Ни одному, даже совершеннейшему, медицинскому устройству не под силу ее обнаружить. Эти заблаговременно записанные на нее импульсы сначала отвели тебя в закуток запретной библиотеки, где — если ты не заупрямился, на что тебя порой подталкивает твой подозрительный характер, — ты познакомился с первозданным Словом Крейца, которое ох как отличается от того, что мы навязываем нашей пастве, не правда ли? и где ты научился защищать свой разум от ментального досмотра с помощью процедуры, которую я испытал прежде тебя. Оцени, насколько тебе повезло, мой дорогой Фрасист: мне потребовалось больше тридцати стандартных лет, чтобы разыскать книгофильм Крейца и бумажную книгу с индисскими графемами. Отныне пластина перестанет излучать свои подсознательные импульсы, поскольку довела тебя до того места, где остановились мои собственные исследования. Еще знай, что я не ушел естественной смертью, как ты, вероятно, полагаешь, но что я был убит… А убийца — не кто иной, как некий Фрасист Богх!

Услышав такое, муффий глубоко возмутился, руки и ноги у него задрожали.

— Кажется, я так и слышу твои протесты, что ты невиновен, оттуда, где пребываю ныне… в аду, где же еще! Это кастраты-викарии, это они все организовали, а я был вынужден им попустительствовать, если не хотел вызвать у них подозрений. Мне удалось обернуть их козни к нашей пользе. У них есть доказательства твоей вины. Не знаю, какие именно, но полагаю, что они подготовились основательно, и без труда могут добиться твоего смещения и отлучения. Они внедрили в твой мозг имплант забвения, который скрывает несколько часов — период нашей последней встречи, моего убийства и твоего возвращения в свои апартаменты. Я здесь не для того, чтобы тебя осуждать, Фрасист, или даже обвинять. Да будет твоя совесть спокойна: я согласился на эту смерть, я спешу избавиться от пут совершенных мной мерзостей. Но высший викариат представляет собой угрозу, постоянно висящую над твоей головой. Найди способ заполучить эти доказательства и уничтожь их. Истреби весь викариат, если потребуется! Не прояви слабости: чего стоят эти жалкие типы без яичек по сравнению с сотнями миллиардов человеческих существ, населяющих планеты известной вселенной? Прежде чем мы расстанемся, на этот раз окончательно, я хотел бы тебе дать последнюю наводку, возможно, она откроет перед тобой новый путь: в Додекалоге, первой книге Конца Времен, пророк Захиэль предсказывает, что только двенадцать вестников храма света, двенадцать рыцарей Откровения, смогут предотвратить падение вечной ночи на вселенную. Продвигайся в этом направлении, дорогой Фрасист. Выполни за меня то, чего я не довел до конца из-за нехватки воли. Я не знаю, ни где находится этот сияющий храм, ни кто эти рыцари, но ручаюсь головой, что найти его и объединиться с прочими — вот достойное дело для первого из последователей Крейца. Я знаю, что говорил это тебе при нашей последней встрече, но ты и это тоже забыл — что запоздалое прозрение не освобождает меня от ошибок прошлого. Можешь запомнить меня как нечестивого, неверующего, похотливого, жалкого человечишку, сделать из меня пугало, но окажи милость, оставь для меня чуточку места в уголке твоей души. Тогда у меня будет чувство, что крошечная часть моего существа помогала приходу новых дней. Это будет последним желанием старика, уже блуждающего в беззвездной и бесконечной ночи. Итак, прощай, Фрасист Богх, Барофиль Двадцать пятый, и да прострется над тобой рука Крейца.

Запись резко прервалась, и угасающий свет головизора постепенно пропал во тьме. Луч фонаря отразился от шершавой боковины камня-постамента и уткнулся в угол, образованный стеной и сводом. В голове муффия, застывшего посреди подвала, вихрем закружились мысли. Его предшественник возложил на него защиту будущего человечества, и заодно открыл ему, что он в прошлом убийца — частичная амнезия Фрасиста и высокомерие викариев придавали весомость этому заявлению. Однако на данный момент явление бывшего тирана Венисии поставило вопросов больше, чем дало ответов.