— А мама говолит что нельзя лазговаливать с незнакомцами, — задирает нос мелкий, а мой слух режет это его “мама”.

Поднимаю взгляд на сидящую на скамейке Ренату. Поджала губы, побледнела. Дышит тяжело.

— Так давай знакомиться, — улыбаюсь мальчишке. — Меня зовут Макар, а тебя, — протягиваю руку ему.

Он недолго подумав, посмотрев на Рену, снова смотрит на меня и отвечает:

— Миша, — и вкладывает свою маленькую пухлую ладошку в мою.

В этот миг кажется мое сердце остановилось. Мозг судорожно просчитывает сколько ему лет.

Нет, не может быть. Не может.

— Очень приятно, Миша, — отвечаю, чуть сжав теплую ладошку. — Сколько тебе лет?

— Четыле, — картавит забавно.

Я смотрю на Ренату. Снова на пацана. И охреневаю от мысли, что он мой сын. Он же мой сын? Все правильно же? Да и быть по-другому не может, он же моя копия!

Поднимаюсь, выпрямляясь. Растираю лицо. Тру затылок. Прохаживаюсь туда-сюда. Мне нужно немного успокоиться. Немного прийти в себя.

Сын. У меня есть сын.

Сажусь рядом на скамью.

— Макал тебе плохо? — хмурит бровки Миша.

— Миш, пойдем домой, — поднимается Рената и берет сына за руку.

— Мам, дяде не холошо, — задумчиво бормочет мальчишка.

— Дяде надо побыть одному, — говорит она.

“Дяде”… а это звучит больно. Больнее пуль в груди. Больнее разочарования.

Рената

Я все же надеялась, что не так быстро он появится. Но нет. Приехал. Зачем? Смотрю на него и не понимаю, зачем. За мной? Для чего? У меня много вопросов к нему. Но я боюсь их озвучить. Я смирилась с тем, что не нужна ему. Смирилась. И стало легче жить. Легче, когда знаешь, что кроме тебя у себя никого нет. Все сама.

Наблюдаю за его метаниями по площадке. Он удивлен, расстроен. Не знал? Не передали?

Внутри все сжимается, но я стараюсь не показывать этого. Мне больно не меньше его. Набираюсь сил и забираю Мишку домой. А Макар не идет за нами. И я не знаю, что чувствую в этот момент.

— Кушать будешь? — спрашиваю сына, когда заходим в квартиру.

— Ага, — снимает сандалики и бежит в ванную мыть руки.

Я иду в кухню. Ополаскиваю руки и ставлю греться чайник. Снимаю крышку с небольшой кастрюли. Супчик вышел ароматным. Обычный картофельный с курочкой. Его очень любит Мишка.

— Я готов, — забирается на стул и свешивает ножки.

— Молодец, — улыбаюсь и принимаюсь разливать суп по тарелкам.

У меня дрогнула рука, когда в дверь позвонили.

— Баба Дина? — вопросительно смотрит на меня сын.

Пожимаю плечами и поставив полную тарелку на стол иду в коридор, к входной двери.

Звонок повторяется. Я смотрю в глазок. Сердце снова пускается в пляс. Ладони сразу потеют. Собираюсь с силами. Не могу же я прятаться от него?

Открываю дверь.

Стоит, спрятав руки в карманах брюк. Кажется он со вчерашнего вечера не переодевался. Взгляд больной. Ему плохо и от этого у меня сжимается сердце, болит.

— Впустишь? — его голос звучит тихо.

Отхожу в сторону, пропуская в квартиру и закрываю за ним дверь. Мы вдвоем оказываемся в маленьком тесном коридорчике. Мои легкие наполняются его запахом. Стоим и смотрим друг на друга. Только сейчас понимаю, как мне его не хватало. Но я справилась. Казалось тогда, что переболела. Только вот сейчас начинаю в этом сомневаться.

— Мамочка, — выбегает Мишка и замирает, разглядывая нас. — О, дядь Макал, — заулыбался.

Я вижу как Макару не нравится обращение сына. Но я не могу сейчас ничего сделать. Не могу. Как объяснить сыну, что перед ним отец?

— Привет, — натягивает улыбку мужчина.

— А мы обедать садимся, будешь с нами? — кажется мы оба удивлены приглашению сына. — Мама свалила мой любимый супчик.

— С удовольствием, — соглашается Мак. — Если мама разрешит, — и переводит вопрошающий взгляд на меня.

Он не настаивает, не заставляет. Он просит. Да что же ты со мной делаешь? Куда пропала моя броня за столько лет так кропотливо выстроенная?

— Да, конечно, — отвечаю и даже пытаюсь улыбнуться.

Прохожу мимо Макара в кухню. Достаю еще одну тарелку. Руки дрожат. Но я справляюсь и ставлю ее на стол.

— Луки мыть, — слышу как командует сын и провожает мужчину в ванную.

Я накрываю на стол. Сын с Маком входят в кухню и кажется без того небольшое пространство становится невыносимо тесным.