— Я забираю Оливера с собой. Это семейное дело, прошу меня извинить.

Его манеры никогда не изменяли ему. Джуит нашёл свою куртку в куче других на полу и вышел на лестничную площадку. Его отец аккуратно закрыл за ними дверь. — Пойдём, — сказал он.

— Да что случилось? — спросил Джуит, надевая куртку.

— Уж больно захудалое место для театра. — Отец Джуита начал спускаться вниз. — А ты всегда рассказывал о ярких огнях.

Он покосился на засиженную мухами лампочку в сорок ватт на потолке. Его голос отдавался эхом в холодных стенах.

— Уж больно мрачная атмосфера. И ты хочешь провести в ней всю жизнь?

— Что-то со Сьюзан? — спросил Джуит. Со Сьюзан всегда что-то случалось.

— Что-то с тобой, — ответил его отец. — Идём же.

Джуит насторожился. Никогда раньше отец ни слова не говорил в пику амбициям сына. Эндрю Джуит был здравомыслящим человеком, но если его сын пожелал стать актёром, а дочь — художницей, пусть это будет на их усмотрение. Он вовсе не относился к этим желаниям холодно. Он доброжелательно прислушивался к их чаяниям и надеждам, гордился их маленькими победами, симпатизировал тому, как они преодолевали трудности. Правда, в последний раз это было давно. В силу обязанностей, которые возложило на него военное положение, он мало времени уделял семье. К этим обязанностям он относился серьёзно. Из-за того, что он совмещал юридическую практику с этой работой, у него оставалось не так много времени даже на сон. Он ждал Джуита на нижней ступени лестницы.

— Ты знаешь Гарольда Кокрейна?

Это был настоятель церкви Св. Варнавы, аккуратный и худощавый, с тонкими усиками и в очках без оправы. Он владел агентством по продаже автомобилей и служил заутреннюю молитву по воскресеньям высоким писклявым голосом. Джуит кивнул:

— Конечно.

— Он работает в призывной комиссии, — сказал Эндрю Джуит и стал спускаться по следующему лестничному пролёту.

Джуит похолодел.

— Ты знал об этом? Думаю, ты должен был это знать, — сказал Эндрю Джуит.

— Я не понимаю, — сказал Джуит.

Он остановился на площадке и смотрел, как его отец спускается вниз, останавливается и оборачивается к нему. Джуит спросил:

— О чём ты говоришь?

— Он позвонил мне сегодня, — ответил Эндрю Джуит. — И попросил прийти на призывной пункт. Я пришёл. Он показал мне твою бумагу.

— Нет. — Джуит схватился рукой за липкие деревянные перила. — Он не имел права. Это незаконно.

Эндрю Джуит разочарованно улыбнулся.

— И что же ты предлагаешь? Чтобы я отвёл его в суд и разнёс эту историю по всем газетам? Не думаю. — Он отвернулся. — Он счёл, что обязан сказать мне об этом, как другу.

Теперь он пропал из виду. Он уже спускался по следующему пролёту. Джуит тупо спускался следом.

— Как отец отцу.

Звук шагов прервался. Он ждал. Джуит спустился на третий этаж. Он посмотрел на своего отца.

— Он сделал это и ради тебя, — сказал Эндрю Джуит. — Потому что ты вряд ли осознавал, что делаешь.

— Это не его дело, — сказал Джуит.

— Он не хочет, чтобы ты оказался в тюрьме, — сказал отец. — Лгать, чтобы уклониться от призыва в армию — серьёзное преступление.

Джуит не хотел этого говорить, но ничего другого ему на ум не приходило.

— Я не солгал. Я сказал правду.

— Что ты… — красивое осунувшееся лицо Эндрю Джуита побледнело, дёрнулся левый глаз. Он подбирал слова. — Что ты сексуально ненормален? Это смешно. Разве ты не знаешь, на что похожи люди этого сорта? Тот жалкий Ле Клер, много лет назад? Оливер, я сталкивался с гомосексуалистами — юристам часто приходится иметь с ними дело. Между тобой и ними нет ничего общего. Как ты мог обойтись так со мной и с матерью? И с бедной Сьюзан, которой и без тебя здорово достаётся. Кто вбил тебе в голову этот бред?

Разговор подошёл к опасной черте, которую Джуиту переступать не хотелось.

— Это не бред, — устало сказал он. — Я именно такой и всегда был таким. Я должен был сказать об этом тебе, но я боялся, как ты к этому отнесёшься. И я был прав. Видишь, как ты отнёсся? Ты меня презираешь.

— Я презираю ложь и презираю то, из-за чего ты солгал. Ты должен был сказать мне о том, что боишься. Я бы тебя понял. Каждый мужчина может иногда испугаться. Я бы не стал тебя винить. Мы бы поговорили, и ты бы не поступил так отвратительно. — Он посмотрел наверх, мимо Джуита. — Кто-то оттуда сверху подал тебе такую идею? Какой-нибудь ублюдок вроде Ле Клера, да? Театры полны таких. Что ж, ты сюда больше никогда не вернёшься.

Его голос и взгляд были суровыми. Глаз продолжал дёргаться.

— Ты меня понял? Никогда. — Он резко отвернулся и вновь стал спускаться. — Игра на сцене для тебя закончена. Ты должен увидеть реальную жизнь.

Он дошёл до площадки и снова исчез из виду, но его голос продолжал оглашать лестничную клетку. — Ты думаешь, это кому-то нравится? Ты думаешь, кому-то нужна эта страшная война?

Было поздно. Движение на Маунтин-стрит почти прекратилось. Светофоры сигналили в никуда то красным, то зелёным, то жёлтым — сигналы были словно голоса людей, которые разговаривают сами с собой. Моросил дождь. В канавах журчала сточная вода. Джуит плёлся по лужам на тротуаре вслед за отцом, подняв ворот куртки и сунув руки в карманы. Он думал, почему отец запарковал машину так далеко. Но это не имело значения. Наверное, отец сначала проехал мимо нужного дома. Должно быть, он злился куда больше, чем с виду. Он всегда умел себя сдерживать. Этому его научили залы суда. Он открыл дверь Джуиту, а когда тот сел, захлопнул её. По дороге домой он сказал: