Он убирает постель. Хорошо, что Билл вёл себя сегодня не так ужасно, как это бывает обычно. Когда они только стали жить вместе, он приводил домой каких-то незнакомцев из магазинов, где он работал, из закусочных, где он завтракал только гамбургерами, из супермаркетов, где он что-то покупал — приводил для того, чтобы доказать им, как перед Богом, что он на самом деле живёт с Оливером Джуитом, актёром. Я же говорил, именно он снимался в рекламе «Лонжин»? Джуит чувствовал себя экспонатом из зоопарка. Он пытался это прекратить, но удалось лишь слегка приостановить. Это возобновилось, стоило ему трижды удачно выступить в передаче «Вся семья в одном лице» в роли фригидной тётушки-самой-надменности, элегантной и дорогостоящей. Каждый божий вечер Билл устраивал пирушки по этому поводу. Джин и вермут лились рекой. Квартира кишела проворной и разновозрастной молодёжью, галдевшей как свора петухов. Билл был счастлив. А Джуит несчастен. Он взял за правило уходить из дома в половине пятого и не возвращаться, пока не стемнеет.

— Ты делаешь так, чтобы я выглядел дураком, — говорил Билл.

— Лучше уж ты, чем я, — отвечал Джуит.

Но лучше не становилось. С его стороны это было эгоистично. Это причиняло боль Биллу, а у него не было права причинять ему боль. Ведь Билл доставлял ему слишком много счастья и слишком мало боли. Да и вообще никакой боли. Время от времени раздражение, может быть, неудобство — не более. В остальном Билл был упорно и даже глупо покладист. В том месте на бежевом ковре, где красивые загорелые ноги Билла растёрли пепел, осталось серое пятно. Джуит выкатывает пылесос, разматывает красные петли шнура, которые крепятся к корпусу блестящими клеммами, нагибается, чтобы включить шнур в розетку и проводит несколько раз щёткой по серому пятну. Он хмурится. Ты же знаменитость. Он никакая не знаменитость, но, как бы он ни старался, Билл это не усваивал. Наилучший выход для Билла — расстаться с Джуитом до того, как с Джуитом расстанутся фильмы, телевидение и рекламные ролики. Расстаться с ним до того, как единственной ролью, которую Джуит смог бы сыграть, станет роль умирающего в инвалидной коляске отца в «Ночи Игауны» на сцене какого-нибудь мелкого уличного голливудского театра. Выход наилучший, но надежда на это слабая.

Джуит молит Бога, чтобы она так и оставалась слабой. Он знает, что рано или поздно потеряет Сьюзан. Если он потеряет и Билла, то с чем же останется? Боюсь, мне нужны наличные. Пекарня — это мечта. Как-нибудь в субботу он заглянет туда, и Молодой Джой скажет, что пекарня уже продана. Нет, Билл — это всё, что у него есть на самом деле. На самом ли деле? С его-то стариковскими представлениями о веселье? Полдня он будет проводить на кухне, помешивая и переворачивая изысканные блюда на сковородках. Будет есть их вместе с Биллом. При свечах, да простит нас Господь. Запивать хорошим вином. В полутьме будет тихо звучать Моцарт. А на десерт они выпьют гоголь-моголь в высоком стакане. Яблоки с тёртым сыром. Кофе и бренди. А после они, сидя в глубоких креслах, будут беззаботно болтать про завтра и про вчера, а может быть Джуит будет читать вслух — Биллу нравится, как звучит голос Джуита. Или смотреть по телевизору чёрно-белое кино. И рано ложиться спать. Пройдёт ни один десяток лет, прежде чем Биллу захочется или придётся к этому привыкнуть. Но есть ли у Джуита эти десятки лет? А есть ли у него, как он думал недавно, годы?

Пятно исчезло. Он проходится пылесосом по комнате и взгляд его останавливается на собственном отражении в зеркале трюмо «Генерал Грант». Он смотрит в зеркало, и щётка пылесоса слабо подёргивается в его руке, словно котёнок или щенок, пока он не нажимает ногой на кнопку выключателя. То, что он видит, пугает и озадачивает его. Он не выглядит стариком. Он выглядит гораздо моложе своих лет, и кажется, что линия его губ, вопреки его теперешним мыслям, должна произнести сейчас что-нибудь гениальное. Взгляд его кажется очарованным. Куда же девался тот образ, что он вынашивал в мыслях — трясущийся, беззубый старик, с хрупкими костями и сухой кожей, шаркая, еле плетётся за красивым мужчиной, который вполовину младше его, издавая жалкие, писклявые звуки? Что-то из Конгрива, Уичерли, Отуэя. А то и хуже, если бывает хуже. Глядя в зеркало, он понимает, что просто мысленно играл роль. Но почему? А ты красив, как всегда. Так сказала Сьюзан. Высок, строен и подтянут. Оливер Прекрасный. Рита Лопес сказала: «Ты с каждым годом выглядишь всё лучше и лучше». Они правы. Так почему же он чувствует себя, как Панталоне? Что с ним происходит? Он сходит с ума?

Он выключает пылесос из сети, сворачивает петли шнура, закрепляет их клеммами и закатывает пылесос в шкаф с одеждой, что стоит в гостиной. Ему хочется ещё чашку кофе. Он идёт на кухню и зажигает горелку под кофейником. Он возвращается в спальню и одевается. Старые джинсы. Водолазка. Сандалии. На улице уже тепло, и если день будет таким же, как вчера, к полудню станет довольно жарко. Он заглядывает в корзинку с грязным бельём в ванной — плетёную корзинку, которую Билл выкрасил пульверизатором в красный цвет. Грязных маек, трусов и носков пока ещё маловато, чтобы нести их в прачечную. Пожалуй, он поразмыслит над ужином и отправится в супермаркет. Пожалуй, сегодня он приготовит Биллу его любимое блюдо — кажется, это спидини из телятины. Да, точно. Потому что Джуит всё-таки не пойдёт на этот банкет.

Звонит телефон. Он мчится нa кухню, выключает газ под кофейником и хватает со стены трубку. Он всегда мчится, когда звонит телефон, и всегда хватает трубку. Как все актёры. Должно быть, на другом конце провода ему даст о себе знать большая передышка? Должно быть, это роль, которая сделает его звездой на вечные времена и принесёт миллион долларов? Ему лучше знать. Как бы там ни было, но всякий телефонный звонок заставляет его сердце биться чаще. Оно и сейчас забилось. Оно — настоящий идиот. Он выдыхает в трубку «алло».

— Мистер Джуит? Оливер? Надеюсь, вы меня помните. Это Мэвис Маквиртер.

Он вспоминает её, неуклюжую и громоздкую, в дорогой изящной одежде, немного навеселе и более чем немного униженную, когда той тёмной, далёкой зимой, Оливер удивил своим появлением в квартире её и Долана. По телефону голос её звучал пышно и столь же элегантно, как голос Маргарэт Дюмон.

— Так мы и не позавтракали вместе, как вы обещали.

— Я не забыл, — солгал Джуит. — Моя сестра заболела. Она живёт в другом городе. Большую часть времени я провожу с ней. Пожалуйста, не обижайтесь.

— Не буду, если мы позавтракаем сегодня, — говорит она. — Это очень важно. Мне очень нужен совет.

— В какой пьесе вы сейчас заняты?

— О, это не о театре. Это личное. Мне очень неловко вас беспокоить, но вы, пожалуй, единственный, к кому я бы могла обратиться.

— Позвольте мне угадать, — говорит Джуит. — Это связано с Доланом? Что он вам сделал?

— Я не хотела бы говорить об этом по телефону.

Джуит смотрит на часы.

— Не будем дожидаться второго завтрака. Приезжайте ко мне. Если вы голодны, я приготовлю вам что-нибудь лёгкое.