Билл смотрит на белый уголок конверта, который виднеется из кармана. Затем на Джуита. На глазах у него слёзы. Он открывает рот, желая что-то сказать. Он поднимает руку, но она падает, и он резко поворачивается и выходит на крыльцо. Его армейские ботинки гулко ступают по деревянным ступенькам. Сойдя с крыльца, он останавливается и поворачивается спиною к дождю. Джуит уже не видит его.

— Прости, — говорит Билл, и его шаги удаляются вниз, шлёпая по мокрым ступенькам по ступенькам, в сторону улицы, откуда сквозь тёмные ветви гималайских кедров едва пробивается мерцание фонарей.

Акмазян недоволен церковью Св. Варнавы. Он повесил пальто с каракулевым воротником на спинку самой дальней скамьи и там же оставил фетровую шляпу. Он расхаживает по церкви и недовольно смотрит на всё, что его окружает. В торжественном чёрном бархатном костюме он протискивается между скамей и собирает зелёные и жёлтые пластмассовые вёдра, расставленные настоятелем в прошлый раз. С тех пор, как Джуит виделся с настоятелем, дождей не было. Но, видимо, не было и служб. Каждое ведро Акмазян выносит в проход, а затем, когда все они собраны, ставит вёдра одно в другое. Воды в каждом из вёдер на донышке. Два ведра, в которых воды набралось больше, чем в остальных, Акмазян относит в вестибюль. Джуит открывает ему дверь, и Акмазян выплёскивает воду в канаву. Оба смотрят на небо. Там низким потолком нависают тёмные тучи. Акмазян сдвигает на пару дюймов вверх обшлаг рукава, чтобы посмотреть за часы-дублон. Он оборачивается к Джуиту с пустыми вёдрами в руках.

— Видные деятели искусств с мировым именем стоят обеими ногами в вёдрах с водой — забавно, правда?

Он заходит обратно. Джуит отпускает дверь и она закрывается с гулким звуком, который отдаётся эхом под сводчатым потолком. С тем же звуком захлопываются и двери вестибюля. Вместе с вёдрами, составленными одно в другое, Акмазян идёт к алтарю, открывает алтарные ворота и идёт к двери, откуда во время службы должен выйти священник. Интересно, переоденет ли священник свои грубые замшевые ботинки, когда выйдет на службу в сутане, думает Джуит. Наденет ли он сутану вообще? Акмазян открывает дверь.

— Пожалуй, я оставлю их здесь. А если они вдруг срочно понадобятся, что ж, побегаем снова, порасставляем. Устроим себе развлечение.

Вёдра со стуком опускаются на пол. Акмазян появляется снова и закрывает за собой дверь.

— Сьюзан нашла бы это забавным. — Он осматривает церковь и качает головой. — Уж больно она запущенная, вы не находите? Эти кусочки картона в окнах.

— Это была её церковь, — говорит Джуит.

Акмазян порывисто вздыхает и сходит с алтарных ступеней со сдержанной улыбкой.

— Да, конечно. Это самое главное.

Он морщит лоб и пересчитывает скамьи пухлым пальцем, прикидывая, насколько вместителен пустой зал. — Надеюсь, места хватит для всех.

За то короткое время, которое ему предоставил Джуит, Акмазян сделал всё возможное для того, чтобы мир узнал о своей потере. Акмазян говорит, что желающие проводить Сьюзан в последний путь прилетят из Рима и Токио, Парижа, Лондона, Хельсинки. Джуит решил, что он преувеличивает. Акмазян благоговейно называет имена, которые не говорят Джуиту ничего, но которые, должно быть, что-то значат. Интересно, произвело бы это впечатление на Сьюзан? Как бы там ни было, во время поездки в Нью-Йорк она процветала. Слёзы чуть не навернулись ему на глаза, когда он подумал, сколь короткое время Сьюзан могла наслаждаться тем, что она знаменитость — если вообще этим наслаждалась. Должно быть, Акмазян не погрешил против истины. Прислали море цветов. Цветы покрывали весь алтарь и алтарные ступеньки. Такое же море цветов у Оуэнса и Юинга, в комнате, где в деревянном гробу покоится исхудавшее тело Сьюзан. Джуит приказал закрыть гроб. Всю жизнь она терпеть не могла, когда на неё глазели. Он не желает делать её предметом обозрения для незнакомцев. Как будто она могла об этом узнать. Акмазян начинает снимать цветы с алтаря.

— Надо, чтобы здесь было поярче. — Он поворачивается, держа в руках корзинки с цветами, и, бережно поправляя ветви декоративного папоротника, идёт навстречу Джуиту. — Начнём с наиболее мрачного вестибюля.

Дождя нет, но тучи всё так же пасмурны, и прохладный ветер, дующий с юга, пахнет дождём. Джуит стоит на краю могилы и смотрит, как рабочие демонтируют тент над рядами откидных стульев. На этих стульях почти никто не сидел. Их уже погрузили в кузов «пикапа». Туда же погружают алюминиевые шесты, а вслед за ними — скатанную в рулон холщовую ткань в белую и зелёную полосы. Двери кузова захлопываются, оглашая кладбищенскую тишину громким звуком, подаёт признаки жизни мотор, и фургон удаляется по извилистой дороге мимо деревьев, венков и надгробных камней.

Акмазян волновался напрасно. Места в церкви хватило всем. Дождя не было, и никому не пришлось стоять ногами в вёдрах с водой. Возможно, среди скорбящих были знаменитости. Джуиту не был знаком никто за исключением Молодого Джо Пфеффера в костюме и галстуке и Элизабет Фэйрчайлд, которая, не сказав ему ни слова, поспешно удалилась сразу же после службы, так и не посетив кладбища. Занята, надо думать. Близится Рождество. Люди захотят подарить своим детям котят и щенят. Не старых псов, не блудливых котов.

Речь произносил лысеющий рыжебородый молодой человек из Лос-анджелесского Окружного Музея Искусств. Он стоял на кафедре и говорил о мировой значимости наследия Сьюзан. Он чихал и кашлял, из носа у него текло. С кафедральных ступенек то и дело скатывались маленькие комочки использованных носовых салфеток. Служба, однако, закончилась раньше положенного времени. Джуит был удивлён её краткостью. Он следил за величавыми старинными текстами молитв и псалмов по книге. Застенчивый мальчик-настоятель — Джуит, кстати, зря беспокоился за его обувь: в этот раз тот был в чёрных лакированных ботинках на высоких каблуках — не упустил ничего. Тем не менее, Джуита неприятно ошеломило, что он так быстро оказался за воротами церкви, в пышном салоне траурного лимузина, который проследовал за катафалком-«кадиллаком» в сторону гор. Джуит злился. Сьюзан обманули. Её запихивали в могилу.