Ну и кикимора, подумал он. Будь это машина, все было бы ясно. Переставил рычаг, нажал клавишу или скомандовал в ухо-микрофон. Или животное, пусть самое диковинное, скажем, стегозавр, - он представил себя верхом на стегозавре, ноги в стременах, в руках уздечка, и усмехнулся. А этот... к нему не подбиралось даже термина, не то что имени. Он ничего не напоминал, ни на что не походил, и это почему-то вызывало раздражение. Но в конце концов не всякому доставит удовольствие общение с говорящей лягушкой, будь она хоть гением.

На поляне, окруженной обрывистыми скалами, накренившись, стоял аэроплат - толстая пятиметровая тарелка, накрытая прозрачным полушарием. Неподалеку в тесном кольце каменного очага метались языки оранжевого пламени, облизывая дымившую черную посудину. Рядом в одних синих плавках, с болтавшимся на шее медальоном, под ритмическую музыку отплясывал Джерри, во все горло распевая модную песенку.

Владимир издали помахал ему рукой. Джерри был коренной тибетец, симпатичный парень с широким улыбчивым лицом и озорными черными глазами любитель восхождений и прирожденный философ. Они недавно подружились на космическом полигоне, в великой травяной пустыне близ голубого озера Кукунор.

– Ну как сюрприз, Влади?
– издали прокричал Джерри.
– Похоже, он тебе не здорово понравился?

– Грешен, - сказал Владимир, подойдя к огню.
– Восторга нет.

– Ничего, привыкнешь, - сказал Джерри.
– Это наша новинка, двухместный шагающий вездеход, у него выносливость яка и интеллект неандертальца, больше не нужно. Мы называем их биоидами.

– Черт побери, его бы можно было сделать покрасивее, - пробурчал Владимир.
– Этакий гибрид паука со слоненком...

– А на что ему красота? Он отлично приспособлен к своей функции, сам господин Естественный Отбор не сделал бы лучше. Проголодался?

– Еще бы, я ведь не биоид? Что в котле?..

– Настоящая тибетская часуйма, - сказал Джерри горделиво.
– В Лхассе такой не найдешь. Ты видел Монастырь?

– Да.
– Владимир вызвал в памяти образ Чомо-Ганги и снова испытал прилив восхищения.
– А ты бывал здесь раньше?

– Мальчишкой, с дедом.
– Джерри снял с огня свою посудину.
– Уже тогда Белая Часовня была пуста, монахи ушли в мир... Давай котелок.

– Интересно, как бы монахи восприняли твоего Цзамбо?

Джерри рассмеялся, показав широкую дугу белых зубов.

– Они решили бы, что в этот облик перевоплотилась душа какого-нибудь бедняги, нагрешившего больше чем нужно... Но у него есть зачатки личности, например он может обидеться... Эй, Цзамбо!
– крикнул он биоиду.
– Ступай принеси воды для чая.

Разделавшись с часуймой, он достал из карманчика плавок тонкую сигарету и, закурив, поудобнее устроился на траве.

– Привыкнешь, - повторил он.

Личность, подумал Владимир. Квазиличность. Квазимысли, квазиэмоции... Но как их отличишь от наших? Да и можно ли?

– Тяжело привыкнуть, - проронил он.
– В нас еще сидит древнее, темное... Не похоже на тебя - значит, чужое, берегись его. Ничего не поделаешь, жизнь лепит нас еще по старой модели.

– Она лепит из нас не то, чем мы должны быть, а то, чем мы можем быть, - изрек Джерри.
– Жизнь - это бесконечная цепь превращений, она не умирает с тобой, а каждый раз возрождается в новом облике. В каком - зависит от кармы, то есть алгебраической суммы всех твоих деяний и помыслов во всех прежних воплощениях. Заметь, со знаками "плюс" и "минус"... Чем больше плюсовый итог, тем лучше следующее воплощение, понял?
– Джерри приподнялся на локте, подбросил в огонь сухого можжевельника.

Владимир покачал головой.

– Ну и бухгалтерия... И ты серьезно в это веришь?

– Верю. Судьбы, фатума, нет, каждый сам себе фатум.

– Но зачем тогда вообще жить? Рисковать испортить себе карму? Лучше сразу сесть в бочку с консервантом. Не шевелиться, не мыслить, не желать...

– Вот-вот! Это и есть нирвана, вечное блаженство абсолютного покоя, конец перевоплощений, награда за хорошую карму.

– Тогда чего ради ты лезешь на Белый Монастырь?
– Владимир стал терять терпение.
– Для кармы?

– Да, Влади.
– Тон Джерри был серьезен.
– Это доброе деяние, разве оно не делает нас лучше?

– Но неужели, черт возьми, за столько лет у вас ничего не изменилось? Как вы ухитрились совместить все это с высокой наукой?

– О нет, изменилось многое.
– Джерри усмехнулся.
– Старый ламаизм привел Тибет к застою. Когда же пришло освобождение, мы поняли, что на яках далеко не уедешь. Наука помогла нам не только уничтожить нищету и болезни. Раньше ламы крутили молитвенные барабаны. Теперь они стали рабочими и землепашцами. Вместо лам молятся электронные машины. Мудрость сотен томов "Кянджура" доступна всем по телевизору и в микрофильмах, а над Поталой зажжены священные слова: "Ом мани падме хум" - знаешь, что это значит?