— Вы совершенно напрасно пытаетесь мне угрожать.

— Я не угрожаю, мистер Греггсон, — заметил Джозеф. — Совсем наоборот. Вы должны понимать, что Скарлетт действует лишь из зависти. Это эгоистично и недальновидно. Она погубит ковен. И вы напрасно считаете, что у нас нет средств убеждения. По крайней мере, нам есть что предложить лично вам…

— И что же вы можете мне предложить? — усмехнулся мистер Греггсон.

— Полагаю, вы видели некую молодую особу…

— О нет! — мистер Греггсон даже закашлялся. — Если вы имеете в виду ту молчаливую молодую даму, которая приехала с вашим сыном, то она ведь полусырая! Ее и на неделю не хватит! Плохой, лежалый товар…

— Но почему же? — возразил Джозеф. — Я уверен, что в ней есть множество скрытых черт, которые весьма придутся вам… по вкусу…

— Нет, — категорично сказал мистер Греггсон. — Я не хочу обременять себя тяжелыми полупустыми консервами. И знаете, мой дорогой мистер Кэндл, — осторожно заметил он, — если уж вы так озабочены моим меню, то я, так и быть, рискнул бы поделиться с вами своими предпочтениями…

— Говорите.

Джозеф мысленно усмехнулся: этот тип клюнул. Как он и полагал, Греггсона подкупить было нетрудно. Осталось лишь сойтись в цене.

— Но я спешу заверить, что нисколько не хотел бы показаться грубым…

— Не бойтесь.

— Или вызвать у вас сомнения в моей почтительности…

— Да вы скажете уже, наконец?

Джозеф уже устал выслушивать все эти подготовительные речи.

— Ваша дочь, — поспешно проговорил мистер Греггсон.

— Мими? — поразился Джозеф. — Но почему? Что в ней такого особенного?

— Если позволите, — расхрабрился мистер Греггсон, — она выглядит довольной жизнью, вполне счастливой, энергичной и полной сил. Она физически цветет и…

— Это значит, что она толстуха? — хмуро уточнил Джозеф. — Прошу вас, называйте вещи своими именами.

— Да, ее хватит надолго, не то что этих… — проворчал мистер Греггсон, покосившись на дочь, но, увидев выражение лица собеседника, по-настоящему испугался и, переменившись в собственном, затараторил стандартную официозную чепуху: — О, я прошу вас простить мою дерзость. Я повел себя не как хороший гость. Сам полез в колодец, и мне нет прощения. Я просто излагал свои мысли вслух и отвечал на вопрос в меру лишь собственной искренности и…

— И только? — усмехнулся Джозеф. — Всего лишь толстуха Мими?!

Повисла пауза.

— Я хочу уточнить, — осторожно начал Греггсон. — То есть вы не держите на меня обиду за то, что я посмел покуситься на вашу дочь?

— Да бога ради! — рассмеялся Джозеф. — Ну вы меня и напугали своими «не сочтите за дерзость» и «показаться грубым»! Я уж полагал, что вы хотите отхватить кусок моего собственного локтя! И собирался бороться за него до последнего!

— Да, вышло очень забавное недоразумение, — вздохнул с облегчением мистер Греггсон.

— Так мы договорились? — спросил Джозеф. — Вы получите Мими, а я — вашу поддержку.

— Погодите, но я не полагал, что вы так легко согласитесь! — воскликнул Греггсон. — Неужели она вам совсем не нужна?

— А зачем она мне? — искренне удивился Джозеф. — Когда-то я полагал, что получу море удовольствия, наблюдая, как они с Сирилом начнут грызть друг другу глотки за мое наследство. Но потом понял, что они слишком привязаны друг к другу, так что забавы не выйдет. Вся их полезность уже иссякла.

— Но их мать! Неужели мадам Мегана так просто отдаст свою дочь?

— Да и ей она без надобности. А если вас это так беспокоит, мы скажем Мегане, что отдаем Мими вам на воспитание. Вас это устраивает? Вы согласны, мистер Греггсон?

— Хорошо. Давайте так: вы отдаете мне вашу дочь, и, когда в ковене начнутся свары, если все решится мирно, я поддержу Кэндлов. Если все дойдет до открытого противостояния, то я вынужден буду сохранять нейтралитет.

— Ловко.

— Благодарю…

Дочь мистера Греггсона вдруг покачнулась.

— Папа, мне… — прошептала она, — мне дурно…

— Я тебе что сказал? — гневно поднял руку мистер Греггсон.

Но наказать дочь он уже не успел. Ее ноги подкосились, и она начала падать…

Глухой удар головой о ручку кресла…

Совершенно белое, без единой кровинки лицо…

Растекающаяся по виску и скуле багровая клякса…

Девушка была мертва.

Мистер Греггсон бросил на нее лишь один-единственный взгляд. Оценив гибель дочери как нечто незначительное, словно потеря пятифунтовой бумажки, он хладнокровно поглядел на собеседника, как будто ничто даже не думало прерывать их разговор.