Миссис Бэрри склонилась над детским столиком: вот уже пятнадцать минут она пыталась покормить непоседливого младенца в синих вязаных ползунках.

— Ты снова об этом почтальоне, милый? — спросила супруга, пытаясь засунуть в крошечный рот ребенка ложечку с темно-зеленой кашицей. — Ешь, малыш, ешь. Ну же… Это полезно и вкусно. Нями-ням…

Ребенок был явно не в восторге от завтрака, поскольку всякий раз, как мама отворачивалась за новой порцией, вываливал предыдущую себе на слюнявчик.

— Да! — опустошенно воскликнул мистер Бэрри. — Легко тебе говорить: все «ешь» да «ешь». Не знаю, сколько еще оскорблений от этого проходимца я смогу вот так проглотить!

Речь шла о Томкинсе, новом почтальоне. По скромному мнению мистера Бэрри, он и в подметки не годился другому почтальону из их района, старому мистеру Мэйби, но с праздничным наплывом корреспонденции в одиночку старик уже не справлялся. И вот однажды на улице мистера Бэрри появился Томкинс.

Похожий на длинную тощую птицу в форменной фуражке, этот тип был не просто грубияном — он и дня не мог прожить, чтобы не испортить жизнь людям. И не каким-то там людям, а именно мистеру Бэрри. Он швырял свернутую трубочкой газету ему в окно или стучал ею в дверь, пока ему не откроют, после чего газета, само собой, превращалась в бумажные лохмотья. На конвертах Томкинс оставлял жирные пятна от пальцев, которыми он ел, судя по запаху, жареные пирожки. И все это не считая прямых оскорблений и насмешек в адрес мистера Бэрри.

Тихий и покладистый мистер Бэрри был совершенно беззащитен перед гадкими и совершенно незаслуженными нападками. Он не мог противостоять хаму, будучи вынужденным безропотно сносить унижения, а его жалкие попытки возмутиться никого не убеждали. Порой мистер Бэрри начинал представлять себе, как он разделывается с мерзавцем, как переезжает его машиной или сбрасывает ему на голову вазу с растениями-мухоловками (заодно можно было бы избавиться от этого зубастого уродства, которое ему на день рождения подарила теща).

От подобных мыслей сердце мистера Бэрри начинало биться быстрее, а от вида воображаемой крови Томкинса на мощенной камнем дорожке к дому ему становилось дурно. И тогда он тут же запрещал себе об этом думать — фантазии о жестокой мести проходимцу могли привести к нервному срыву. А он очень боялся нервного срыва. Поэтому пределом решимости мистера Бэрри была письменная жалоба на почтальона Томкинса в почтовое отделение. Правда вот, супруга его постоянно от этого отговаривала…

— Что случилось на этот раз? — спросила миссис Бэрри.

Сжав зубы в бессильной злости, мистер Бэрри процедил:

— Я подкараулил мерзавца, когда он мочил нашу газету в луже у калитки. Этот негодяй подвесил газету к веревочке и играл в рыбную ловлю. Он опускал ее уже раз в пятый, когда я выбежал. И… и…

— И он тебе нагрубил, милый? — участливо спросила миссис Бэрри.

Мистер Бэрри опустил взгляд. Все и так было ясно.

— Ну, я считаю, тебе не нужно так злиться, — заметила миссис Бэрри, строя рожицы младенцу, который испуганно замер на своем стульчике: рожицы мамы пугали его по-настоящему. — Если этот человек ведет себя так со всеми, то кто-нибудь на него скоро пожалуется, и его уволят. Нужно просто подождать.

— Ты всегда так говоришь, — раздраженно ответил супруг. — Кто-нибудь пожалуется. Кто-нибудь что-нибудь сделает. Кто-нибудь, но не мы. Почему не мы?

— Потому что, милый.

Это был универсальный ответ жены на любой вопрос, который по-настоящему его заботил и нервировал.

— Боюсь, даже Джейми уже не устраивает этот ответ, — кивнув на младенца, проворчал мистер Бэрри. — Ты погляди, как ему осточертела эта мерзкая каша.

— А вот и нет! — Гвинет Бэрри была из тех, кто предпочитает заблуждаться, если правда каким-то образом отличается от их собственного видения жизни. — И тебе бы лучше помолчать, если не хочешь присоединиться к нашему малышу и есть на обед эту кашу. Вон Доджи грубил мне за завтраком и отказывался есть тосты. Сам виноват. Ему пришлось съесть полторы порции чудесной кашки маминого рецепта.

Мистер Бэрри бросил сочувственный взгляд в потолок — над кухней, на втором этаже, располагалась комнатка их старшего сына Доджи. Вот почему тот выглядел таким же зеленым, как и сама каша, когда поднимался по лестнице, мимоходом жалуясь отцу, что у него болит живот. Еще бы! Ведь это был «расчудесный» рецепт мамочки Гвинет, этой мерзкой старухи Дикки. Мистер Бэрри просто терпеть не мог тещу, но больше — то, с какой легкостью ей удается влиять на жизнь своей дочери и ее семьи. И все же, хвала всем добрым духам, старуха жила не с ними, а на противоположной стороне улицы, но и это, в понимании мистера Бэрри, было слишком близко. Правда, с недавнего времени у нее появился достойный соперник в борьбе за звание наиболее ненавидимого им существа.

— Мы столкнулись с Доджи, когда я вернулся от калитки, — невесело сообщил мистер Бэрри. — Вид у него был весьма болезненный. Полагаю, это от троллиной кашицы твоей матушки, а еще…

— Не смей произносить этого слова! — Миссис Бэрри отвлеклась от младенца и угрожающе ткнула крошечной ложечкой в мужа. — Только не при ребенке!

— Ты имеешь в виду «матушку»? — с поддевкой спросил мистер Бэрри.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.

— Да, — мистер Бэрри скуксился. — Ты права, дорогая. Прости…