Микула меж тем, успел принять на плоскость рыцарского меча древко вражеской секиры – силы удержать блок над головой ему хватило с лихвой – после чего рубанул своего крестоносца в ответ, проскакав чуть вперед. И капетинг порубежника пробороздил спину полубрата, заставив того вскрикнуть от боли и завалиться спиной на круп своего скакуна – а северянин уже яростно проревел, заставив даже моего коня прижать уши:

– Ди-и-и-три-и-и-их!!!

Подобный вызов бежавший ландмейстер проигнорировать просто не смог. Очевидно, личный поединок с Микулой стал для него возможностью отомстить хотя бы одному русичу за поражение его войска – и смыть с себя позор бегства кровью врага, пролитой в честной схватке! А может, все дело в том, что Дитрих все понял про нашу ложь – и решил во что бы то ни стало отомстить… Так или иначе, крестоносец остановил коня, сдернул с плеча ременную петлю копья, одновременно с тем освободив носок правой ноги из малой петельки. После чего крепко сжал длинное деревянное древко в подмышке и пришпорил жеребца, послав его навстречу порубежнику…

Я также вогнал шпоры в бока трофейного коня, не жалея животного в надежде успеть помочь другу – ведь вслед за ландмейстером развернули лошадей оставшиеся крестоносцы…

Но все случилось слишком быстро. Так быстро, что я никак не успел вмешаться…

Микула стал забирать слева от противника – под ударную руку, но при этом и открытую половину его корпуса. К слову, сами рыцари при встречной сшибке (или во время турнира) заходят, как правило, с защищенного бока, принимая вражеские удары на щит – им хватает длины копий склонить их наискосок, навстречу противнику! Порубежник же, как я понял, вознамерился ударом клинка парировать направленный в его корпус укол, отведя древко вражеской пики в сторону перед столкновением. И рубануть мечом навстречу обратным движением – возможно плашмя, чтобы не ранить, а только выбить Дитриха из седла…

Вот только ветеран-меченосец оказался куда более искушенным поединщиком, чем полководцем. И, видимо, угадав намерение северянина, он в последний миг склонил копье в грудь Бурушки…

В следующий миг мою спину обдало волной холода – столь страшным показался мне крик смертельно раненого жеребца! На разгоне наконечник копья ландмейстера вонзился в грудь животного по самую втулку, после чего древко его оглушительно лопнуло… А конь с разбега упал вместе с дико взвывшим Микулой.

Неужели порубежник покалечился при падении?!

– Тварь!!!

Я не успел помочь другу справиться с Дитрихом – но бешено пришпорив коня, пролетел оставшееся расстояние до врага за считанные мгновения, надеясь успеть спасти порубежника от добивания! Мой крик достиг цели, он отвлек внимание фон Грюнингена – но в тоже время предупредил. Крестоносец молниеносно выхватил меч из ножен, едва ли не в последний миг успев размашисто ударить по нацеленному в грудь капетингу, отклонив смертельный укол в сторону!

Запястье правой руки отозвалось острой болью – а мгновением спустя болью взорвался и затылок! Тяжелый удар Дитриха достал меня острием клинка уже на излете… Мне повезло: я все-таки не отрубился. А потому в следующую секунду успел подставить щит под булаву налетевшего оруженосца! Вот только атака разогнавшегося противника вышла чересчур тяжелой… Спустя удар сердца мое тело буквально впечаталось в землю под копыта жеребца – и от жесткого падения из легких буквально вышибло воздух.

Кажется, это конец…

– СЕ-ВЕ-Е-Е-Е-РРРР!!!

Поднявшийся на ноги и совершенно невредимый северянин не сколько выкрикнул свой боевой клич, сколько по-медвежьи его проревел – одновременно с тем подскочив к коню рыцаря, и от души рубанув по его передним копытам! Бедное животное рухнуло вперед, пронзительно заржав – а фон Грюнинген, потеряв при падении скакуна равновесие, не успел закрыться от рухнувшего сбоку клинка… По ушам неприятно хлестнул оглушительный металлический лязг – кажется, топфхельм Дитриха удара не выдержал! И ландмейстер Ливонской комтурии Тевтонского ордена замертво рухнул набок, не подавая признаков жизни – а его оруженосец и последний сержант, так и не доскакавшие до разъяренного гибелью Бурушки Микулы, развернули лошадей, спасая свои жизни.

Кажется, постыдный пример бегства теперь уже наверняка бывшего командира слишком глубоко запал им в души…

Глава 15

…Прижав к себе мирно спящего, заботливо запеленатого по пояс малыша, еще такого крошечного, пугливого и крикливого (без мамки!), я восхищенно замер, сев на лавку и бережно прижав сына к себе.

У меня родился ребенок!

В подобное сложно поверить, когда ты не готовил себя к отцовству и не видел протекания беременности супруги. Но, только приняв с рук кормилицы дернувшегося во сне младенца и впервые вдохнув пахучий, сладко-молочный аромат, исходящий от крохи, я сразу понял – это МОЙ ребенок. Мой сын Всеволод, названный Ростиславой в честь славного деда…

И вот, он безмятежно спит, склонив голову к моему животу, мерно посапывая и только изредка покряхтывая – тогда его крошечное тельце сильно напрягается, и я испуганно замираю: вдруг проснется и сразу расплачется? Но нет, не просыпается – и я продолжаю держать этот тепленький комочек счастья, умудряющийся греть не только мои руки, но и душу.

Сложно описать, что я испытываю сейчас, поглаживая малыша по тепленькой головке, едва покрытой мягким пушком. Наверное, это смесь нежности, радости, восторга и недоверия одновременно. Как, неужели этот кроха, еще не совсем даже не похожий на человека (скорее миниатюрный гуманоидик, хах!), успел появиться на свет, пока я интриговал, обманывал, сражался, бился в горячке, пришедшей вслед за ранениями?! Неужели я теперь отец?!

Господи, какой же он хорошенький…

Сердце наполняется невиданным ранее теплом, словно исходящим от младенца – и тут же я вдруг ясно осознаю, что теперь никак не могу погибнуть в будущей войне. Ну просто никак! Всегда думал, что когда появится ребенок, будет чуть легче собой рисковать, уже наверняка зная: кто-то после тебя останется! И твоя кровь побежит по жилам сына или дочери, и ты будешь возрождаться в чертах своих детей, внуков, правнуков, в их характерах, поступках – частичка тебя будет жить и далее… А теперь я вдруг отчетливо осознал, что нет, нисколько не легче мне будет собой рисковать – я пропустил всю беременность его мамы и его появление на свет, что уже горько и обидно. Но если мне сгинуть – то что у крохи останется от отца?! Возможно ли, чтобы этот миг, пока я держу его на руках и глажу по головке, пока очень-очень тихо приговариваю «да ты мой хороший, ах ты сладенький комочек», отложится у него хотя бы в подсознание? И что при мыслях об отце из детства у сына останется не воспоминание – на это даже рассчитывать глупо! – а хотя бы отдаленный образ кого-то верного и надежного, кто по-настоящему любил и готов был пожертвовать собой, чтобы защитить?!