Свалив коробки в багажник, сажусь за руль и включаю навигатор, рассчитывая объехать затор. Я в этом городе живу почти два года, и более дебильных развязок не встречал нигде. Дорога до дома занимает сорок минут, и это абсолютный, мать его, антирекорд!

У крыльца запакованная в шубу до колена Мира Джафарова собирается втащить на него синюю прогулочную коляску. На ее голове красная шапка с меховым помпоном, на руках такие же варежки. У этой женщины поразительно приметная внешность, потому что голубоглазые блондинки в наших краях почти не водятся. И это создаёт мне хренову кучу долбанных проблем.

– Дай я, – окликаю, переходя на трусцу.

Она вскидывает голову и улыбается:

– Привет!

– Ага. – Вручаю ей коробки.

Поднимаю коляску, заглянув внутрь.

Маленький принц спит в дутом комбинезоне и приоткрыв крошечный фамильный рот. Если с одним из этих двоих что-нибудь случится, мне можно смело вышибить себе мозги, или за меня это сделает её муж.

Затолкав коляску в дом, забираю у Миры коробки.

– Спасибо. – Достаёт она ребёнка, сняв шубу.

Даур Джафаров совершенно точно не в духе, потому что я слышу недовольное кряхтение.

– В следующий раз предупреди меня, – напоминаю в десятый раз.

– Я не инвалид, – фыркает она.

– А я не шарманка, – говорю через плечо.

Проходя мимо гостиной, заглядываю внутрь по привычке.

Однажды я проходил мимо и достал из-под падающего телевизора трехлетнего пацана. Не думаю, что облегчённая плазма сильно бы ему навредила, но когда возвращал его мамаше, с уверенностью назвал ее овцой.

Замедляю шаг, а потом останавливаюсь.

Потому что из развёрнутого к окну глубокого бежевого кресла торчат две ноги, лежащие на комплектном пуфе.

Две ноги, одетые в синие лосины и огромные вязаные носки.

Розовые.

Максут

Она не попадалась мне на глаза последние два дня. Ни в обед, ни в ужин. Хотя ее психовавшую мать я один раз видел. Этот дом не настолько большой, чтобы в нем потеряться. Она что, под замком сидела?

Смотрю в потолок, вздыхая, и снова смотрю на розовые носки.

Опускаю коробки на пол у стены и прохожу через арку.

Обхожу тонкий красный ковёр, чтобы не марать. Старый паркет скрипит под ботинками. Тихо работает телевизор на стене. Дневного света в этой части дома всегда хватает, три окна комнаты смотрят запад, но сегодня пасмурно, поэтому в два часа дня хочется добавить освещения.

Обогнув диван, подхожу к креслу и заглядываю внутрь сверху вниз.

Девчонка полулежит, вытянув ноги и откинув голову на спинку. Глубокомысленный взгляд устремлён в окно, на коленях раскрытый журнал. На ней тонкий вязаный свитер, в который она кутается, обняв себя руками, в ушах все те же серьги, а лицо у неё такое потерянное, что специально не придумаешь.

Не знаю, что это за минута скорби, но черт.

Выглядит так чертовски одиноко, что мне хочется посадить ее на колени и прижать к себе. Абсолютно тупое желание, если учитывать то, что я совсем не гожусь ей в отцы.

Мне хотелось сделать это ещё два дня назад, но я рассудил, что это только усугубит ситуацию. Я не знаю, что творится в головах у пугливых застенчивых восемнадцатилеток, но я как будто сам получил по роже, и могу представить, как это не понравилось ей.

Обойдя кресло справа, говорю:

– Привет.

Темные густые ресницы взлетают вверх. Умненькие карие глаза расширяются и проходятся по мне снизу доверху. Останавливаются на лице, потом смотрят в пол.

– Привет. – Отворачивается к окну и выпрямляется в кресле, сбросив стопы с пуфика и обхватив руками острые коленки.

В её теле всё узкое. Плечи, бёдра, грудь практически отсутствует. На восемнадцать она тянет очень слабо. Кожа на вид очень нежная, без единой морщинки. И сейчас эта кожа активно краснеет на шее и щеках.

Отличный эффект, что сказать. Она со всеми такая, или только со мной?

Положив руки на бёдра, спрашиваю:

– Сильно тебе досталось?

– Нет. – Хмурится, продолжая смотреть в пол.

Самая замкнутая девица из всех, что я встречал. Но это только до той поры, пока не освоится в пространстве.

– Чем занимаешься? – Склоняю голову набок вслед за ее лицом.

– Размышляю. – Смотрит на свои руки, опустив подбородок.

Я уже понял, что она не из болтливых, но такая поникшая, что моя совесть не позволяет уйти.