Сыркин, сидевший чуть в стороне, заерзал на стуле, но не посмел ничего вставить.

— У нас есть в институте несколько молодых особ, которые больше думают о своем макияже, чем о работе, — твердо заявила Моисеева. — К сожалению, не очень-то удается построить их режим так, чтобы в рабочее время от них было больше отдачи. И пользы, — добавила она, чуть повысив голос.

— Вы никого не подозреваете? — вдруг спросил Дронго.

— Конечно, никого, — удивилась профессор. — По-моему, все уже и так ясно. Преступление совершил наш бывший охранник. У него, кажется, была судимость. Никто из сотрудников нашего института такое сделать не мог. Это дикость, варварство, извращение. Я даже не знаю, как назвать этого убийцу. Его лечить нужно, а не сажать в тюрьму.

— А почему вы уверены, что именно он совершил убийство?

— Больше некому, — твердо заявила она. — Я работаю здесь уже много лет и хорошо знаю наш коллектив. Нельзя сказать, что у нас работают исключительно одаренные и порядочные люди. Но то, что у нас в коллективе не может быть маньяков и насильников, — это безусловно. Я в этом не сомневаюсь.

— Почему — насильников? Насколько я знаю, Хохлова была только убита.

— Не знаю, — чуть поморщилась она, — возможно, вы и правы. Я не вдавалась в эти малоприятные детали.

— А как вы могли бы охарактеризовать покойную?

— О покойных или хорошо, или ничего, — она достала сигареты, снова закурила, — но я объективный человек. В науке она была абсолютный ноль и даже отрицательная величина, плохо влияющая на коллектив. Ветреная, непостоянная, непоследовательная. Человек, правда, неплохой, так говорят ее коллеги. Отзывчивая, добрая, иногда слишком добрая. Вот, собственно, и все, что я знаю. У вас есть еще вопросы?

— Только один, последний. Кто принимал ее на работу?

— Это не входит в мою компетенцию, — сухо ответила Моисеева. — Ее принимал сам Архипов.

— Спасибо. Извините, что я вас побеспокоил. — Дронго поднялся из кресла. Хозяйка кабинета встала следом. Посмотрела ему в глаза.

— Вы думаете, что это сделал кто-то из наших? — спросила она.

— Во всяком случае, не охранник, у которого была судимость.

Она отвернулась. Помолчав, раздумчиво произнесла:

— Вот так живешь рядом с людьми, работаешь, доверяешь им. А потом оказывается, что кто-то из окружающих тебя — дикий зверь, маньяк. Это очень тяжело себе представить. Полный крах всех иллюзий.

— Да, — согласился Дронго, — возможно, вы и правы.

Она впервые за все время разговора с интересом посмотрела на него. Протянула руку.

— Если я понадоблюсь, можете заходить в любое время. До свидания.

— До свидания, — рукопожатие было таким же — мужским и сильным, как и при знакомстве.

Дронго и Сыркин вышли из кабинета. Когда дверь за ними закрылась, Сыркин приглушенно сказал:

— Она очень хороший ученый. Но одиночество наложило свой отпечаток на ее характер и поступки. Послушать ее — так на работу все должны приходить в рабочих комбинезонах, быть бесполыми существами.

— Она думает прежде всего о работе, — возразил Дронго, — это понятно. Мне нужно еще познакомиться с Сулахметовой, Фирсовой и поговорить с вашей Олей.

— Почему с моей? — смутился Сыркин.

— Это же вы нас познакомили. Не обижайтесь, я не хотел сказать ничего такого.

— Фирсова сидит на третьем этаже, в своем отделе. Как раз в этом углу находится ее кабинет. Под нами. Сулахметова на втором. Но на противоположной стороне. Их окна обращены в другую сторону. Оля, наверное, сейчас в машбюро. Она обычно приносит туда работу технического отдела. Машинистки сидят в конце нашего этажа, — Сыркин показал рукой, — рядом с моим кабинетом.

— Пойдемте-ка туда, — предложил Дронго. — Я думал, что машинописных бюро уже не бывает. Сейчас все перешли на компьютеры.

— Какие компьютеры? Все равно все отчеты нужно готовить в письменном виде. Попробуйте послать куда-нибудь в вышестоящую инстанцию письмо по факсу или по электронной почте. Будет грандиозный скандал.

— Ну, это понятно. Начальство привыкло к персонифицированной ответственности своих подопечных. Им нужны письма с личными подписями, с печатями, чтобы в случае необходимости прикрыться такими бумажками.

— Вот-вот. Вы не знаете, сколько мы отправляем бумаг, которые никому не нужны, — оживленно говорил Сыркин, шагая впереди.

Он дошел до машбюро, открыл дверь.

— Входите, — пригласил он Дронго.

В очень длинной комнате за столиками сидели четыре женщины. Две молоденькие девушки, одна женщина чуть постарше и одна совсем седая, похоже, давно вышедшая на пенсию. Все улыбались, очевидно, кто-то из них рассказывал смешную историю. Вошедших так и встретили — улыбками. Сыркина не боялись, скорее уважали. Дронго заметил сидевшую на стуле Ольгу Финкель. Девушка была уже в другой, но не менее смелой мини-юбке, наглядно демонстрирующей ее красивые коленки. В комнате было много цветов, очевидно, Михаил Михайлович щедро делился цветочными горшками и вазочками с соседним кабинетом. В комнате царил тот упорядоченный беспорядок, который бывает у нескольких хозяек, когда разбросанные вещи вроде бы не принадлежат никому, а собранные — конкретной сотруднице.