Его движения отрывистые, я чувствую, что он скоро кончит, понимаю, что не успеваю за ним, и в этот момент чувствую пальцы на своих влажных складках. Марку требуется всего несколько движений для того, чтобы меня захлестнуло лавинообразное, болезненное удовольствие. Я содрогаюсь от оргазма, а он не прекращает движений внутри, и тут меня накрывает вторая, даже более сильная волна. Ноги не держат, я вообще, кажется, едва жива, а Марк все еще двигается во мне, заставляя уноситься на все новые и новые вершины блаженства. Потом резко выходит и кончает мне на ягодицы горячей струей. Я падаю на кровать и прикрываю глаза. Меня душат слезы. Умопомрачительно, порочно, грязно и вместе с тем сладко.

Парень наклоняется и на ухо говорит.

— Вот так было с Диной. Не сравнивай разовый секс и занятия любовью. Очень большая разница.

Сказав это, он отступает, а я даже голову не могу повернуть, просто лежу и тихо рыдаю в подушку. Но Марку не нужны слова, он уходит, закрыв за собой дверь. Нет смысла уточнять, я знаю, уходит навсегда, разбив мое сердце и вывернув наизнанку душу. «И отымев напоследок» — довершает противный внутренний голос. И что самое мерзкое, и этот секс мне понравился, и его я бы повторила еще раз. И даже после этого я завидую Дине и ненавижу ее и его. Одно хорошо: теперь я точно знаю, он не целовал ее в губы и не смотрел ей в лицо.

Я реву почти всю ночь, а с утра долго пытаюсь хоть как-то скрыть следы. Мне через час выезжать, давать показания, а я выгляжу и чувствую себя так, словно бухала всю ночь. Счастье, что мой запас косметики практически бесконечен. Все эти хайлайтеры, тональники, консиллеры способны скрыть следы страданий и бессонных ночей. Ну, кроме красных глаз, конечно. Но вниз я спускаюсь вполне похожая на человека. Правда, в душе все переворачивается.

В холле меня уже ждет злой, как сто чертей отец. Он-то и цедит сквозь зубы, что Марк больше не работает. Я пожимаю плечами.

— Я же говорила сразу — это хреновая идея.

— Пошли, — бросает он, видимо, не собираясь продолжать разговор, но смотрит на меня подозрительно. Пыхтит, а потом спрашивает, точнее, говорит с утверждением. — Ты ревела.

— Папа, — объясню как можно более доходчиво. — У меня подруга умерла. Вторая за десять дней. Конечно, я ревела.

Кажется, этот ответ его удовлетворяет, и мы идем к выходу. К черному «ленд крузеру», который удивительно шел Марку, но сейчас за рулем Андрей.

Я залезаю на заднее сидение и смотрю в окно. Папа злится и мне сложно понять на кого. У меня так и не хватает духу спросить его, как Марк объяснил свой уход. Наверное, потому что я боюсь, что он сказал правду. Это вполне в его духе. Но я не хочу ни о чем думать, нацепляю на нос солнечные очки, и пытаюсь игнорировать текущие по щекам слезы.

Марк

Заезжаю в ближайший супермаркет и без изысков покупаю водки. К маме не еду, а отправляюсь в свою квартиру. Новую, безликую, но уже порядком загаженную квартирантами. После них уже убрали, но ремонт еще не сделали. Квартира — это единственное, что досталось от государства. Я тут не жил. Полгода, пока лежал в больнице и пытался восстановиться, мать сдавала, а когда выписался, почти сразу же переехал к Самбурскому. Это чужое, нелюбимое жилье с видом в никуда. Квартира годится только для того, чтобы тут спать и бухать. Но больше сейчас я ни на что не способен. Слишком ненавижу себя за все. За то, что подвел Самбурского — два раза, когда не сдержал обещание и когда уехал, отказавшись от денег, и от положенной двухнедельной отработки. На Дину, за то, как поступил вчера с Никой. До сих пор во рту горечь. Я ведь никогда не был скотом. Откуда же вчера появилось желание сделать ей больно, с одной стороны, и заставить запомнить — с другой? Нужно ли, чтобы она помнила обо мне именно это? Мысли отравляют и без того паршивое существование, и единственное, о чем я думаю — после водки должно стать лучше. Потому, что если не получится, то вообще непонятно, что делать.

В подъезде меня останавливают вездесущие бабки и пытаются сказать, что посторонним тут ходить нельзя. Я с удовольствием скалюсь, пугая старушек своими шрамами. Я принципиально надел майку с короткими рукавами, не закрывающими плечи, задолбало прятаться. И в ответ на глупое кудахтанье припечатывает, что я тут живу.

— Нужно Татьяне сказать, что такие квартиранты нам не нужны, — возмущается одна.

— Не получится, — нагло ухмыляюсь я. — Это квартира не Татьяны.

— Да, это ее сына — ветерана, между прочим. — Самая бойкая проявляет удивительную осведомленность. «Не какого-то бомжа, как ты» — читается между строк, тем приятнее припечатать глухим.

— А я и есть тот самый ветеран.

— Да ты не ветеран. Ты бандит, вон рожа какая.

— А такую рожу, бабушка, дарит война, вместе с квартирой, а теперь простите, но я хочу домой.

Хочу я утопиться, а не домой, но об этом никому говорить не стану.

Вполне себе русский запой, в который влетаю с азартом в первый раз в жизни, прерывается на третий день. Мать приезжает сама. Видимо, скупые и изрядно корявые сообщения в «вайбере» наталкивают ее на мысли о том, что дела идут не самым лучшим образом. Ну, а может, Самбурский настучал. Такой вариант я тоже не исключаю.

Она замирает на пороге однушки и укоризненно взирает на меня.

— Марк… ну вот от тебя я такого не ожидала.

Она смотрится чужеродно в этой квартире. Высокая, подтянутая, с идеально — волосок к волоску — уложенными светлыми волосами. В свои сорок семь мать выглядит лет на десять моложе.

— Ну, прости, не оправдал твоих ожиданий.

— Валера сказал, ты ушел. То, что он сказал об этом матом, заставило меня задуматься. Что у тебя произошло?

— Валера-а-а, Валера-а-а-а, — пьяно передразниваю я и отворачиваюсь к окну. Спиртное не лезет. С другой стороны, жизнь тоже не лезет, а что делать? Идти вешаться? Мне кажется, мать не оценит совсем.